Воскресенье, Сен 24, 2017

Татуиро (daemones). Глава четвертая. РИТУАЛ

Огромный маяк смотрел в спину, а маленькое солнце висело перед глазами, будто пятилось, приглашая в степь, и та, тихая после ветра, расчесанная, с полегшей зимней травой в ложбинах, молчала, слушала себя.
Вася шел по грунтовке у обочины, не оглядываясь, сильно махая руками, расстегнутый. Жарко. Дорога плавно поднималась от самых ворот маячного хозяйства и с каждым шагом им становилось все тяжелее идти через паркий медленный воздух. Витька смотрел, как горят на солнце кончики стриженых волос мальчика и просвечивают красным уши. Сбоку Наташа, идет молча, мелькая коленом в потёртой джинсе. Слева, уже невидимое за холмом, море. Не слышно его, но есть.
— Наверху покажу тебе, — сказал Васька, оглядываясь, — снимешь. Красота.

— Тут везде красота, — Витька придерживал камеру на ремешке, но снимать ленился. Просто смотрел на светлым склоны с мягкими тенями в лощинках. Цеплял взгляд за корявые ветки терновника и белые, как старые кости, камни в сухой траве. Летел в небо.
Справа в степи выплыла горсть белёных домиков с черными квадратами огородов и кривым ножиком дороги посередине.
— О! Я там проезжал, когда Николай Григорьич за мной на машине. Это и есть ваше Прибрежное? А что ж не на море?
— Да, — сказала Наташа неохотно, — Прибрежное. Верхнее. И за ним, подальше, край мыса и там — Нижнее. Оно к морю спускается. Сверху увидим.
— Счастливые вы тут, даже не понимаете, какие! Ты вот все, Москва, Москва. А там разве так подышишь?
— Вить, — после молчания длиной в десять шагов ответила девушка, — ты иди. Мы сами разберемся, со счастьем-то.
Он посмотрел на хмурое лицо, сжатые губы.
— Ну… сморозил что-то, да? Прости.
Помолчала.
— Ладно… Ты лучше расскажи, как там, в Москве. Этот тип, что меня звал, клялся… что фигура и вообще, устроить меня там обещал. Он правду говорил или кадрил меня так?
— Н-ну…
— Ладно, поняла.
Василий торчал уже в самом небе, на макушке холма, ждал их. Витька сказал медленно:
— Фигура у тебя и правда, хорошая, я думаю.
— Ага, отмазался… Думает он.
— Наташ, чего ты придираешься? Могу и рассказать. Друг у меня, его девушка сейчас счастливый билетик вытащила, певица. Но то она одна, а сколько таких на остановках сидят над ящиками с апельсинами, а? В ватниках поверх пальто. И фигуры у них есть… Тут фигуры-то мало, понимаешь? Ты, когда сериалы смотришь, ты не только на главную героиню смотри, из пальца высосанную. Ты мелочи всякие увидь… Наташ, что знаю, расскажу, потом. А сейчас смотреть хочется, ладно?
— Смотри, если серьезно. У нас по сторонам никто просто так не смотрит, все делом заняты. На небо глядят только чтоб — дождь, не дождь. Ты бы у нас за дурачка был.
— А не дурачки что делают?
— Рыбу ловят. Ну и…
И рассердилась:
— Что пристал? Хотел смотреть, так смотри! Все бесплатно!
Они уже стояли на вершине, рядом с Васькой. Степь от маяка поднималась вверх, а потом катилась вниз пологой рыжей волной, такой просторной и длинной, что кружилась голова. Справа к морю ссыпались крошечные домики, расчерчивали у берега воду палки причалов с черными семечками лодок. И от поселка, под изножием холма, сперва выпирая желтым языком, а потом продолжаясь влево, влево, к самой круглой бухте с маяком над ней — длинной лентой пляж. Он утыкался в скалы и за ними шел дальше, в дымку у горизонта.
Витька припомнил, на другой стороне моря, у деда, лет уже двадцать назад, ходили вот так же: купаться в соседнюю бухту, за пять километров в Егоровку, к старой барже за ракушками… Бутылку воды с собой, и весь день, по желтому песка, оглохнув ухом, обращенным к прибою. На километры — никого, ни души. Только ветер.
На холме ветер был. Видно, он тут всегда — трепал сохлую полынь, протягивал пальцы сквозь торчащие травины, гладил лысины валунов.
— Ну, снимай, — распорядился Василий, — а мы пока на камне вот.
Снимать пока не было нужды. Внутри все размытое, тихое, налилось под самый краешек, кажется, дернешься резко и плеснет. Но захотелось послушаться Ваську.
Присел на корточки, выцеливая пенки прибоя сквозь круглые полынные веники. Ходил по траве, щелкая отдельно поселок, приближал черные причалы и лодки. Повернувшись туда, откуда шли, снял маяк и внутренность дворика с домишками по периметру и голыми деревцами у стен. Забрал Ваську из тихого разговора с сестрой и, гоняя по траве, — ставил, усаживал, снимал силуэт и лицо крупно на фоне далекого моря. Позвал и Наташу, но та отказалась, запахнув куртку, не встала с корявого, в рыжих лишаинах, валуна.
А солнце скатывалось на уровень глаз, а потом и ниже, целя напротив песчаного языка на самом краешке мыса под их ногами. И, наконец, Васька, следивший за солнцем, скомандовал:
— Все, спускаться надо, а то чего — зря шли?
Закрывая объектив, Витька припомнил правила Степана-напарника «закат не снимай, никогда! Миллион раз до тебя снимали!». Но так чиста была после ветра степь без тяжелой крови джунглей из его снов, так легко входил в грудь реденький, отстиранный в морской воде воздух, так серьезен Василий-проводник! Хорошая прогулка, чистая. Мальчишка такой замечательный. — Подарю снимки им. Пусть показывают пацанам и подружкам, что, вот, из самой Москвы фотограф, снял их закат.
Повесив на плечо камеру, смотрел на далекий прибой.
— Вася, а что это там сверкает?
— Волны там. Отмель.
В море за песчаной косой набухала белесая полоса, двигалась к берегу, набирая блеска. Размывалась в стороны, исчезала, а глаз, уставая от мягкости, торопился поймать следующую, пока она, усиливаясь, ярчает. И, не обманув, следующая светлая полоса ползла к берегу, ширилась, курчавила на гребне пенные ватки и кидала их на плоский песок.
Они пошли вниз, ловя шагами понижающуюся дорогу, которая тут была не езжена, с широкой полосой полыни между колеями. Ветерок холодил горячие лица.
Через полчаса спуска Витька удивился, тяжело дыша, сглатывая пересохшим ртом.
— Ну и дела. Я думал, быстренько дойдем!
— Далеко тут, — согласился Василий, — глаз равнять не по чему, лодок и домов нету.
Витька смотрел на далекие светлые полосы. Они равномерно набухали, катились, будто высасывая свет из воды, собирали его и потому росли, круглились, рокотали уже слышно и, донеся себя до мокрого песка, бросали разбиться, не жалея. Море меж ними сверкало, низкое солнце чуть красило воду, будто невидимые капли крови, падая в воду, распускались в ней.
— Что встали? — в голосе Наташи вдруг зазвенело, — быстрее вниз! Ну?
Вася резко обернулся. Упала к сапогу сорванная ветка полыни.
— Нат…
— Ой, помолчи, солнце садится! — и девушка почти побежала вниз, взмахивая руками, чтоб не упасть. Волосы, завитые ветром в пружины, подпрыгивали по серой спине курточки.
Через пять минут неуклюжих прыжков вслед Витька припал на подвернутую ногу, чертыхнулся. И вдруг медленно сказал:
— О, Господи…
Они почти спустились, обогнав солнце и поймав момент, когда то, еще не коснувшись воды, лило последний, самый густой красный свет по бурунам громадных волн. В полной неподвижности рифленого сверкающего моря, вдруг подымался круглый горб, длинный, тянул в обе стороны отмели мускулистые водяные руки и — рос. Горб вырастал вверх, закручивая неимоверную толщу взятой в себя воды, становился стеной и солнце вдруг просвечивало его насквозь, теряя там, внутри, свет, застревая лучами в пружине народившейся волны. Гребень, залепленный тугими кружевами пены, закручивался и, набирая скорость, опускал их все ниже, закрывая белым верчением спрятанное в волне солнце. И вот, грохнув, вода падала, разбиваясь сама об себя и уже по мокрому песку летели к ним клочья пены, скользя, как по льду.
Наташа спрыгнула с низкого обрывчика на мелкий песок, выворачиваясь из распахнутой куртки. Отшвырнула ее и помчалась в сторону, к черным небольшим скалам, зашорившим правый край пляжика. Витька дернулся было за ней, но остановился, схваченный натянутым краем куртки. Васька держал его крепко, провожая сестру тоскливыми глазами.
— …Обещала, дура. Обещала ведь! Эх! — отпустил куртку и сел на песок, прижав грязный кулак к глазам. — Стой уж. Сейчас сама вернется, — сказал и, зарывая ладонь в песок, стал прихватывать в горсть и сыпать тонкой струйкой, разглядывая.
— А-а…
— И фотик держи, — мальчик продолжал отстранённо смотреть на зыбкую полоску песка, что торопился вернуться из кулака на землю.
Витька послушно отколупнул с объектива крышку.
Нацелившись на огромные грохочущие валы, сразу всё забыл, о Наташе не думал. И стал снимать, как поднимается в глади вода, круглится полого и вдруг все быстрее, но все равно медленно, величаво, вырастает в стену, закрывая красное солнце. Уши глохли от рокота, багровый пятак слезился сквозь живое стекло, а вода пламенела — не ярким, но светлым, просторным светом, прозрачным насквозь. Краснота превращалась в червонное золото, подходя к самым глазам, так что он откидывал голову с камерой и, только оторвавшись от видоискателя, убеждался — не зальет, царя лишь в своих границах.
Снимал, как, поднеся себя к мокрому песку, вдруг, пушечно выстрелив, расшибается прозрачный вал, и взрывом летят вверх и в стороны дикие кусты и деревья, мгновенные сады кипящей пены.
Снимал…
— Вась? Что там? Видишь?
Прозрачную толщу вдруг пронизали стрелы темного серебра, взблескивая солнечной кровью на длинных изгибах. Десятки узких стрел. …А если волны такие огромные, то… какого же размера?…
— Рыбы, — крикнул за спиной Васька, — приходят, редко. Сымай, потом расскажу!
Витька щелкал, совсем не думая о том, что получится. Глазом пристыл к окошку и нажимал на спуск, секунду после свирепо жалея, что, пока пишется снимок, он эту секунду пропускает, не видя изгибистых тел, стремительных и, как сама волна, так же неумолимых в движении своем.
И вдруг, среди узких рыб — откинутое лицо, струи темных волос по плечам и спине, вытянутые в видоискатель ладони.
Отлип от глазка, зашарил взглядом по волнам:
— Там Наташа? Смотри! Сестра твоя — там!
На мгновение, пока волна становилась вертикально, показалась в толще стоящая женская фигура, прогнутая, со сведенными над головой руками. И быстро, попадая в ритм волны, качнулась, по-змеиному поведя головой, поменяла положение тела, мгновенно став похожей на рыб вокруг себя, и вал понес ее в толще, как в солнечном янтаре, прямо на него.
В грохоте воды растворились беспомощные мысли о том, что — рыбы, куда они, когда волна расшибается? И Наташа — куда?
Додумать не успел, огромная волна ухнула о песок, взорвалась и в бешеной круговерти Наташа упала почти ему под ноги, в шипящей пене поднялась было на локтях, но руки задрожали и она ткнулась лицом в живой, крученый уходящим морем песок.
Больно стукнув по боку, проскочил под локтем Вася, ухватил сестру за скользкие локти, пыхтя и пятясь, потащил от воды. Пальцы скользили по мокрой коже. Обернул снизу покрасневшее лицо, крича:
— Помоги, щас волна!
Сверху, уже нависая добродушно-безжалостным китом, грохотало.
Витька подхватил русалку подмышки. Ее голые ноги ползли по песку, оставляя глубокие борозды, но он тащил и тащил, и, наконец, сел с размаху на сухое, и Наташа — лицом в его колени, со спиной, облепленной до самых ягодиц мокрыми волосами.
Рухнула следующая волна, и от следов на песке ничего не осталось.
Витька сидел, держа ее руками за мокрые плечи. Васька, в двух шагах от пены, тоже свалился, утирая лицо. Опережая вопрос, прокричал в грохоте:
— Сюда бабы наши ходят и девки, счастья себе наныривают, с рыбами. Только — летом, а эта — вот…
Наташа зашевелилась и перевернулась на спину, ерзнув головой по коленям. Глаза раскрылись в небо, и из них стало уходить стекло. Запрокинула лицо, медленно, так, что натянулись жилы тонкого горла; улыбнулась Витьке и снова прикрыла глаза, кинув по песку руки ладонями вверх.
— Сейчас, мальчики, сейчас…
Солнце уехало краем за горизонт, туда, за прозрачные стены воды. Воздух темнел и проснулся резкий ветер.
— Васечка, — сказала, не открывая глаз, — сбегай за камни, одежу принеси, холодно.
С темнотой звук прибоя стал мягче, и, через несколько минут остался лишь тихий рокот — шепотом после бешеного грохота заката. Волны становились ниже, спокойнее. Еще поднимаются, серея в сумеречном свете, но стали обычными, какие всегда бывают после шторма.
Наташа села, опираясь на руки. Посмотрела в сторону камней, куда отправила брата.
— Витя, подай куртку, — попросила быстрым шепотом.
Кивнув, накинула принесённую куртку на мокрые плечи и полезла во внутренний карман. Блеснуло в последних лучах фигурное стекло. Зубами, привычно дернув головой, выдернула пробку, сделала несколько больших глотков, и, закашлявшись, сунула бутылку Витьке:
— Спрячь к себе, а то Васька… Эх, не успели!
Появившийся из сумерек Вася швырнул на песок охапку одежды.
— Дура, — закричал, выхватывая у Витьки бутылку, бросил на песок. Придавливая ногой, бешено топтал, а та уворачивалась, мокро отблескивая, отпрыгивала, как живая.
— Дура дурацкая! Зачем? Ну, полезла к рыбам, а водку зачем?
Схватил грязную бутылку, огляделся, подыскивая, верно, камень, чтоб ахнуть в осколки, не нашел и, размахнувшись, закинул в тускнеющие волны. Мелькнуло стекло и вода проглотила его.
…Сел, уткнул лицо в колени, отгородился от всего, закаменел спиной.
— Не шурши, братишка, — сказала Наташа новым голосом и вдруг встала перед Витькой, блестя обнаженным животом над темным треугольником лобка, подняла руки и прихватив горстями волосы, повела вверх, пропуская пальцы сквозь подсыхающие на зябком ветерке пряди.
— Ну, мастер? Хороша ли фигура? — голос вплетался в сонное мурлыканье успокоенных волн, по светлой коже лился свет. Луна вставала из-за черных скал, вываливалась налитым выменем, казалось — протяни палец, ткни и прорвется темная пульсирующая пленка, хлынет на землю и воду багровое лунное молоко.
Подчиняясь лунному свету, Наташа будто плыла, откидывая голову, изгибала руки, подавала в сторону плечи и тогда округлое бедро окуналось в свет. Подошла вплотную…
— Хочешь? — промурлыкала, — сегодня приду? И — завтра. Хочешь?
Он бросил взгляд на каменную спину Василия. Глянул на круглые плечи и тут же отвел глаза, вспомнив, как во сне о жаре маячил за спиной Вася и нельзя было с Наташей, не по-людски это…
— Уже оделась бы, а? Зима ведь. Кашель и все такое… А еще идти по темноте.
— Фонарик у меня, — мрачно сказал Василий и добавил раздраженно, — ты там оделася? Я сижу, песок холодный!
— Уже, уже, братишка! Кто с рыбами нырял, тому простуда не страшна.
Она быстро натянула одежду, взглядывая на Виктора и улыбаясь. Подошла в брату и навалилась на спину, целуя стриженую макушку:
— Нянько, не злись. Ничего не будет, обещаю.
— Ты и за рыб обещала, — проворчал Вася, а сестра все стояла над ним, покачивала телом согнутую спину. И он смягчился.
— Правда, обещаешь? Честно-честно? Наташк…
— Честно-честно, — ответила. И прибавила еще, — честно-честно.
Витька услышал в вопросе мальчика отчаянную надежду, смешанную с недоверием, и почувствовал, как дрогнуло сердце.
Наташа отобрала у брата фонарь, махнула толстым лучом влево, к повороту мыса:
— По берегу пойдем, по песку, как по дороге. Часа за три доберемся, если не отдыхая. А время детское, солнышко зимой рано садится… — И засмеялась, вспоминая, — летом с подружками раза три ночевали прямо на склоне, по траве покотом. И тетки с нами. Весело. Как в детстве, в лагере.
— И часто так? С рыбами?
— Не. Они редко приходят и еще положено, чтоб полная луна. И еще, ну еще кое-что, о чем мужчинам знать не надо.
— А я? — из темноты подал голос Вася.
— Ты пока не мужчина. И мой брат. Вот подрастешь, турну тебя, на километр не подойдешь к носу.
— Вот еще… А он?
— Этот? — Наташа просунула локоть к боку Витьки и прижалась покрепче, — этот не просто мужик, — мастер. Ему можно.
С полчаса шли молча, только Наташа мурлыкала и иногда гладила Витькину руку горячими пальцами, прижимала её к свитеру на груди. Впереди яркой звездочкой колол темноту маяк.
И вдруг остановилась. Сверкнули неожиданно, видимо, показавшись из-за скал, огни. Обрисовали силуэт катерка, поводившего носом над черной водой.
— Ага, — сказала со смешком, — вот и такси для нас.
Из темноты, похрустывая песком под тяжелыми шагами, вступила в круг белого света фонаря приземистая фигура.
— Погуляла, дружочек? — темные глаза сощурились на свет, мужчина прикрыл рукой лицо. Наташа поспешно отвела фонарь, утыкая луч в землю.
— Погуляла, Яшенька. А ты ждешь — не нас ли?
— Вас и жду. Подбросим до маяка. Что по темноте ноги бить, вон лодка, сейчас на катер, и в полчаса добежим.
Витька напрягся, но Наташа, успокаивая, незаметно погладила его руку.
— Славно. Спасибочки, заботливый мой, — и скомандовала, — ну-ка, мальчики, лезьте в лодку, удачный у нас день сегодня.
Голос ее и слова, уверенные и кокетливые, вступали в непонятное Витьке противоречие с торопливыми жестами и вдруг ставшей вялой рукой.


Comments are closed.