Воскресенье, Сен 24, 2017

Елена Блонди. Татуиро (daemones). Глава шестая. НА КАТЕРЕ

Катерок / море, корабли

— Девки — радость нашей жизни, так, дружочек?
Витька ожидал увидеть руку Яшину на коленке Наташи, но тот сидел все так же поодаль, придерживая, ловко нарезал тонкими полосками балык, шуршал газетой. Кивнул на полный стакан и густо умазанный черной икрой хлеб:
— Давай, фотограф, водка греется, чего пропускаешь.

Сидя по-турецки, Наташа придерживала пустой стакан на сгибе подобранного колена, спиной опиралась на пухлую кожу дивана, играла у лица прядями, закручивая их на пальцы. И тут же встряхивала головой, смеясь тому, что волосы сыплются водопадом до самых колен.
— Вот Натка не греет… Знает, как надо. Давай, Натуська, стакан, чего ты его голубишь, давай. Скучно гостю-то пить одному.
— А са-ам?..
— И я, — с готовностью согласился Яша, показывая в свете лампы налитое, — обещал и пью. За знакомство!
Витька поднял свой, и три посудины, поблескивая гранями, глухо звякнули над столом. …Отхлебнул хорошо, со злостью. Куснул в полный рот хлебную мякоть с тающими черными зернами, что скользили и лопались на языке.
— Во-от, — подбодрил Яша, — молодцы! Захорошеет, тогда и разговоры разговаривать. У нас тут, студент, с кем говорить? Деревня. О рыбе можно, о блядях можно. А так, чтоб не о жратве, — с кем? С Петром? Бля… А я ведь не дурак, жизнь посмотрел, думал много. И сейчас думаю. Без мыслей не жизнь, а так — объедки. Пожрать, да поебаться.
— Яш, — Наташа, придвинув пустой стакан ближе к бутылке, покачала головой с игривой укоризной.
— Понял, милая, понял. Студент, культурно надо. Не быдло деревенское. Не бзди, студент, могу и культурно.
Глянул насмешливо — словно бы ожидая ответа, но зная, собеседник промолчит. Лампа мигала, глухо топал над головой Петро, невнятно переговариваясь со вторым рыбаком, что остался без имени и без лица в темноте ночи на палубе. В иллюминатор за Наташиной спиной мерно смотрел маяк, просвечивая края волос черными резкими кольцами. Витька откинулся на спинку дивана, держа в руке теплый стакан. Скрипнула кожаная обивка. Поморщился, отгоняя картинку, как прилипает к темной диванной коже голая девичья спина, прилипает и отрывается — в такт волнам, поплескивающим в железный борт. И сказал, мысленно отворачиваясь от увиденного:
— А что, Яша, ты бригадир, возьмешь меня в море?
— Хо! — рыбак откинулся на спинку диванчика, посмотрел с интересом:
— Что, земеля, романтики захотел?
— Поснимать хочу.
— Поснима-ать? Во, бля… А может, у тебя задание здесь, а, член-корреспондент? Поснимаешь, а после в газетке разоблачение тиснешь?
— А есть что разоблачать?
Наташа протянула руку, стала крутить пустой стакан на столе. Звякало стекло о прозрачную бутылку.
— Погоди, погоди, дружочек, сейчас… Дай студенту договорить.
— Я уже спросил.
— Ясенько. Отвечаю. Умный человек сказал, у каждого на планете грешки есть, за которые посадить можно. Если захотеть. Ну, что, Натусь, могу я культурно разговаривать?
— Можешь, Яша, — стекло звякнуло сильнее.
— Сказал, потерпи! И до тебя дело дойдет! — голос его вдруг стал резким, как пинок собаке под ребра.
Наташа убрала руку, надула губу и отвернулась. Смотрела в темный угол, крутила на палец прядь.
— Я не журналист, — сказал Витька, — я родился на море. Да на Азове же. Пацаном везде лазил, скалы, степь. А сейчас вот, учусь снимать настоящее. И хочу…
— А там, значит, в столице, ненастоящее? Расскажешь, фотограф, что там снимал?
— Ну, да. Если интересно. И покажу. А в море возьмешь?
— Настырный! Славно. Ну, накатим? Для душевного разговора.
Быстро клоня горло бутылки из стороны в сторону, как хороший бармен, снова разлил водку. Проследил спокойным взглядом, как цепко приняла свою порцию Наташа и понесла ко рту, благодарно блестя в его сторону серым глазом. Медлил, молчал. Неторопливо поднял ко рту свой стакан. И когда Наташа припала к краю, сказал:
— Поставь.
Спокойно встретил ее взгляд и ждал, улыбаясь, пока, нехотя оторвав стакан от лица, не опустила, пристукнув им о столешницу. Кивнул:
— Ладно. Шучу. Пьем!
Желтая рыба трогала пальцы жирными поцелуями с резким запахом. Ласкала рот изысканным вкусом, что от рваных краев измятой газеты был слаще, чем если бы на фарфоре, на дурацких шпажках с листиком салата.
…«Вот так ее, родную», с подступившим умилением думал Витька, «чтоб руками дорвать, где шкура не разрезана. Вот где жизнь!». И Яша, с лицом Адониса, смотрел так… как надо. Значителен и спокоен. Хозяин моря и сетей, с большими руками, вольно кинутыми на старое дерево стола. Как хорошо, что этими руками он совсем не трогает Наташу. Завтра или послезавтра Витька полезет в старую байду, вместе с молчаливыми, суровыми мужчинами вытаскивать сети… Обдирая о мокрые веревки руки, и пусть ссадины, царапины, зато холодный ветер, брызги соленые…
— Держи крепче, земеля! Не проливай! — дружелюбный Яша потянулся через стол, выровнял в руке Витьки стакан, — Что, брат, разбирает помаленьку?
— Я-а… — сказал Витька, замолчал, попробовал еще раз сказать, но махнул рукой и рассмеялся. Наташа звенела колокольчиком отовсюду, вертясь на диване, блестела зубами:
— Мальчики, ой, мальчики!..
Стала рассказывать о купании, о большой волне, всплескивала руками. Тянула Яшу за рукав, требуя внимания и, наконец, смеясь, повалилась лицом ему в колени. Яша улыбался, на бычьих буграх лба растрепались темные волосы, прилипая к испарине. Краем ладони стирая пот, другой рукой придерживал Наташу, как куклу, усаживал прямо:
— Развезло девочку.
— Яшень-ка, — капризно сказала Наташа, цепляясь за его руки.
— Сиди! — нахмурился театрально, — не буянь, сестричка. Буйным не наливаем. Так, Витек?
Пустая бутылка свалилась мягко на куртку Наташи под ногами и укатилась в угол. Витька, спрашивая о завтрашнем дне, смахнул локтем со стола открытую банку с консервами. Снова смеялись. «Петро!», слышался через смех Наташин голос. Темный Петро принес еще бутылку, остался сам, сел, неожиданно жестко сдвинув Витьку в самый угол, чтоб и еще освободить место, для вахтенного, Генаши.
Когда третья бутылка почти опустела, молчаливый Генаша спихнул остатки закуски в старое ведро, и вдруг оказался на столе черный кофе в жестяных кружках. Разговаривали каждый о своем. Петро оказался большим знатоком голубей, наваливаясь на Витьку, невнятно убеждал его в том, что белые трубачи сто очей дадут хохлачам, а после с горечью, громко, обматерил Яшу, вспомнив, как тот с дружками разорил его голубятню, зажарив десяток белых на костре. Яша смеялся, отталкивал Наташину руку от своей шеи и убеждал рыбака, что уж двадцать лет прошло, пора бы и забыть:
— Ну, хочешь, я тебе сотню таких белых куплю? Сверху бабок кину — на новую голубятню?
Наташа передразнила плачущего Петро, — тот, закрывая локтем лицо, всхлипывал, — и, прижавшись к уставшему обороняться Яше, сказала Витьке:
— Он всегда, как накатит, — голуби, голуби… а утром и не вспомнит!
Витька послушно смеялся. Змея под свитером не шевелилась. Было совсем хорошо. Черные пуговицы иллюминаторов тихонько серели.
Когда Витька в третий раз вернулся с палубы, справившись с защёлкой маленького клозета, Наташа стояла у лестницы внизу, и, видное сверху, мелькало белое плечо в растянутом вороте старого свитера, топала ногой и кричала на Яшу. Тот, посмеиваясь, ловил ее руки, и, не давая размахнуться по лицу, притискивал к бокам. А когда она, замолкнув и часто дыша, прижалась к нему всем телом, оттолкнул ладонью в грудь:
— Не балуй, родная. Сегодня — другое, поняла?
— Я-ш-ша, — сказала она низким голосом. И повторила умоляюще:
— Я-шень-ка!..
Но тряхнул, как куклу и, как у куклы, мотнулась завешенная вьющимися волосами голова… Толкнул к дивану. Упала спиной и, прижимая кулаки к лицу, как сегодня на пляже брат, заплакала. А Петро с Генашей куда-то делись.
Яша обернулся, увидел Витьку, что стоял, улыбаясь глупо, и улыбнулся в ответ:
— Понеслась губерния. Одному голуби двадцать лет, другая с любовью лезет. Страдальцы, ети их. Садись, Витюха, хороший ты парень, садись, коньячок у меня тут, под рыбацкий кофе — или мы с тобой не заслужили? Рюмашку и по домам. Я тебе балычка с собой завернул.
Склонился над плачущей Наташей, убирая ей волосы от лица. Бережно подсунул в ладонь пузатенькую рюмку:
— Выпей, сестричка, ну-ка, утреннего коньячку хлебни. Сейчас с Витюхой поедете, пора.
И повторил с нажимом:
— С Витюхой. Поняла?
Принимая коньяк, Наташа закивала, потянула рюмку ко рту. Яша заботливо проследил, как пьет, отобрал пустую и на ее место, в полусогнутые пальцы, сунул кружку со сладким утренним запахом:
— Молодца! Вот и люблю, умница! Попей, попей. Кончилась ночь на воде, спатки поедете.
— А… ты?..
— Наташка! Опять?
И повернулся к Витьке, смеясь и качая головой:
— Ну, бабы, чистый пластырь! С кровью не отдерешь!
… — Клиенты у меня, детка! Покупатели! Это вы вот — отдыхать. А я, как самый главный — об вас заботиться поеду. Хлебай и нос давай вытру, ну-у-у, сопливая. Красивая сопливая! Витюха, вот тебе тормозок, балычок тут, икры баночка. Генаша уже в лодке ждет, забирай красавицу, уложишь.
Витька, качаясь, слабо подталкивал Наташу в джинсовую попу, поддерживал, как мог, пока она, тоже оступаясь, гремела железом ступенек. Но задержался, почувствовав Яшину руку на запястье:
— Слышь, фотограф, жалко, не поговорили мы об искусстве, да о рыбалке. Ну, успеется. Интерес есть. А ее, — и он дернул вверх подбородком, — не веди к Дашке, сожрет ведь девку. У себя положи. Проведи тихонько и положи. Койка не узкая, знаю.
И пробежал по Витькиному лицу холодными глазами, как солидолом мазнул.


Comments are closed.