Воскресенье, Сен 24, 2017

Елена Блонди. Татуиро (daemones). Глава седьмая. КОНЬЯК

Небо / город, ночь, вечер, фонари, сумерки

Двор маяка, освещенный двумя фонарями — на столбе и над дверью в дом, был пуст, как декорация. Плоские камни пили бледный свет луны, перемешанный с редеющей уже темнотой, а вверху не спал маяк.
Наташа обмякла, шла тяжело и равнодушно, молчала. Витька порадовался, что не приходится шикать, обрывая хмельную болтовню. На цепком ночном воздухе он постепенно трезвел, глубоко внутри осознавая, что это временная трезвость, чуть поверни не так голову и снова свалишься в неясную плывущую муть.

Дом смотрел черными окнами на сереющий воздух и на них, идущих к маленькой отдельной двери. Скоро встанет хозяйка, — подумал Витька и колебаться не стал, втолкнул девушку в свое жилище и накинул крючок.
Пока возился, Наташа скинула, пошатываясь, кроссовки, хлопнула дверью ванной. Свет не зажгла и Витька, включая в комнате маленький свет и валясь криво на диван, услышал, как тошнит ее там, в темноте.
— Наташ…
— Уй-ди.
— Да я не захожу, — сказал, но дверь подергал. Заперлась…
— Тебе помочь, может?
— Уйди. С-сама…
После возни и кашля зашумела вода. Витька заволновался. Утонет еще, развезло. Собственный хмель, затолканный внутрь жирной рыбой, невнимательно съеденной едой и двумя чашками горячего кофе, ушел, только голова слегка кружилась. Выдернул из розетки включенный было обогреватель, чтоб лишним теплом не мучить, с треском распахнул форточку. И снова встал под дверь:
— Нат, ну хоть полотенце принесу, нету же там.
Сквозь шум воды зашлепали босые ноги. Дверь распахнулась, показывая изогнутую в попытке держать равновесие Наташу, с вытянувшихся волос, блестя, текли на пол струйки воды:
— Давай с-свое…
Уронила полотенце на кучу сброшенной одежды и, цепляясь руками, перевалилась в наполняющуюся ванну. Вскинула на бортик ногу в легком загаре. С ноги на пол капало.
— Ох, Витя, паршиво…
— Так не пила бы!
— Пошшел ты, умник…
Он подошел и, наклонившись, подсунул руку ей под шею, морщась от того, что руки до локтей мгновенно промокли, стал поднимать из воды мокрую голову, облепленную червями волос. Убирал их с лица, с глаз.
— Дурочка, задохнешься. Воды вон смотри… сколько!
— Ну и… Утону вот в ванной… Смех, да?
Погрузилась целиком, отдирая от себя его руки. Глядя сквозь пленку чуть голубоватой воды, раскрыла рот. Витька, схватив за плечи, потащил тяжелое тело через фаянсовый бортик:
— Да что же за… напасть! Вылазь, дура! Потонешь правда ведь! А мне? За хозяйкой?
— Ннет, Дашку не, н-не любит она меня, — оскальзываясь и стукаясь мокрым телом, Наташа уцепилась за Виктора, помогая себя вытащить. Встала на коврик, клонясь в стороны. Он закрутил ее в полотенце, повел из ванной, оглядываясь на расплесканную по полу воду.
— Давай, поспишь. Не буду звать. Никого. Выйду, скажу, заболел, — буду спать весь день. А не поверит — начихать мне.
— Ага…
Он уложил дрожащую Наташу, выдернул из-под спины мокрое полотенце и, слыша, как заорал предутренний петух, укрыл простыней, подтыкая со всех сторон:
— Спи, давай.
Она заворочалась, выкопала из складок руку, схватила его запястье горячими пальцами:
— Не уходи! Мне страшно, не уходи, не бросай меня!
— Да куда я уйду, Наташ! Здесь я, — он сел на край постели, не пытаясь высвободить руку. Наташа потянула к себе и положила его руку на грудь, прижала сквозь простыню.
Через пару минут тишины рука ослабла, дыхание выровнялось. Витька смотрел на закрытые глаза, на полоску зубов. Заснула? Тихо потащил руку из ослабевших пальцев.
— Вит-тенька…
— Думал, спишь.
— В-волнуюсь.
— Что ты?
— Т-ты пойди сейчас во двор. Там Дашка. Курей кормит, утро уже. И…, и…, — Наташа открыла глаза и скривилась, досадуя на хмельную невнятность речи, — ты ей добрым утром, ну, пусть сюда не идет. Скажи, болею, ты болеешь. Спать. Она не придет.
— Не поймет, думаешь?
— Хы… Еще б, поймет, да. Здесь все все знн… Но не придет. Потому что сука она…
— Ладно тебе, — высвободил руку и пошел в коридорчик. Проходя мимо тусклого зеркала с отбитым краешком, высмотрел в разводах амальгамы свои глаза, криво усмехнулся — большие и вроде напуганные? Сумасшедшие. …В спаленке — важничают новые вещи, зеркало во всю стенку в пластиковой раме под дерево. А это, забытое в углу, жило тут всегда. Отражало многих — из той еще жизни, до туристов и пластика. Оно родня грязным галошам у порожка и витой стеклянной вазочке на подоконнике, в которой пылятся скелетики степного бессмертника. Отвел глаза от зеркала и вышел в сонное утро, прикрыв плотнее дверь.
Хозяйка, серой спиной в мужском ватнике к размазанному за тучами солнцу, громыхала ведрами у входа в курятник. В теплой темноте всполохнуто болтали куры, прикрикивал на них петух.
— Доброе утро, Дарья Вадимовна, — голос бодрый, фальшивый. Спохватился и притушил бодрость:
— Что-то приболел я, посплю. Завтрак не надо. Я сам выйду, потом.
Ведро громыхнуло сильнее. Медленно распрямилась спина. И повернувшись, хозяйка резанула Витьку щелочками ледяных глаз. Разлепила узкие губы:
— Ну, что ж. Болезнь известная. Спите, чего уж, мешать не буду. И, отвернувшись, закричала ноющим звуком в темноту:
— Цы-ы-ыпа, цыпа, цыпа, — будто резала жесткой ниткой нагретый птицами воздух.
Витька кашлянул, потоптался. Мысленно, по-пьяному еще, возмутился. — Что за мысли, блин, у всех одни! Теперь вот, делай не делай, а она все одно будет думать, что они с Наташей…
Шел, пятками кроссовок вколачивая злость в терпеливые старые камни. У низкой стены своего домика остановился и заглянул в окошко спальни, проверяя, заметно ли из двора — что там, внутри. Увидел сквозь кашу отражений и бликов скомканную на постели простыню, и, с мыслью, что ляжет в столовой, на диванчик, — согнутую голую спину у распахнутой дверцы старого серванта. Не сразу и понял, что это там — круглое, белое. … И передернуло от отвращения: притворялась совсем пьяной, а сама шарит по его вещам. Но вот шиш ей, его шмотье отдельно сложено, в другом шкафу.
Дверью хлопнул сильно, со злостью зашаркал по расстеленной у порожка тряпке, давая ей время вернуться в постель. И опешил, услышав из спальни радостное:
— Витенька, ура! Иди сюда, нашла!
Стоя в дверях, смотрел, как голая Наташа звякает хрусталем за гранеными дверцами серванта. А к боку прижата коричневая бутылка.
— Таак, щас я еще рюмку… Ты где хочешь сидеть, на кровати? Или пойдем за стол?
— Наташ, очумела? Не стану я пить! И ты!
— А вот фиг. Ты мне — не хозяин. Я сама спрятала, мой коньяк. Мне художник подарил. И загадала, что если вдруг, то я ее выпью. И выпью!
Лицо ее горело, блестели глаза и мокрые от наспех отпитого губы. Ногой захлопнула дверцу, сунула пузатые рюмки на столик у кровати и, не отпуская бутылки, плюхнулась на смятые простыни:
— Ну, давай! Смотри, мне уже лучше, ну? Целый день нам. Успеем, что хочется! Поспим потом, а?
Витька прошел к окну, задернул узорчатую занавеску.
…Сел в кресло у кровати. Наташа лежала вдоль взгляда, смотрели в потолок темные соски, чуть заметно белели на впалом животе ленточки растяжек. И длились ноги туда, к дальнему краю кровати.
— Красивая? — спросила и медленно прикрыла пушистый лобок белой ладонью. Как Ева на репродукциях старых картин.
Витька помедлил, не отводя глаз от долгого тела, зная, что Наташа не смотрит на него, а тоже гладит взглядом себя — до кончиков сильных пальцев ног. Уверенное женское ожидание повисло в воздухе, качаясь вместе с дыханием.
— Сама знаешь. Красивая… Вот только…
— Что? — подтягивая ноги, приподнялась с подушки и, обхватив колени, повернула к нему лицо с пятнами румянца.
— У пьющих женщин, Наташа, плохое кровообращение. Ноги их постепенно подсыхают, становятся тонкими. На них выступают вены сеткой и коленные суставы торчат шишками. У тебя такое сложение, толстеть будешь в грудь и плечи. А ягодицы провиснут. Загривок вырастет. И через пять лет — баба бабой. Все свои фотки сожжешь, чтоб не видеть, какая была.
Больно припадая боком на поручень кресла, еле увернулся от ее кулака. «А бутылку не выпустила из другой руки», подумал и выматерился про себя, вспоминая маленького Ваську.
— Сильно умный, да? Воспитатель, да? А ты поживи здесь, как я. Ну да! Ага! Ты ж не девка, на которую глаз положили. А потом роди, а? Который. Которого!.. Непонятно, кто из пятерых в один вечер сделал. Не в тринадцать, нет. Добренькие, год ждали, чтоб девку никто не замал. Походи в пятнадцать с животом в школу местную. Когда на лице и на пузе проклятом — крест: пользованая. И, блядь, выживи после этого! А тогда уж учи…
— Наташ…
— Наливай, давай, и заткнись. Я тут сегодня главная. Дай уж порадоваться до вечера.
Ткнула бутылку ему в руку. Смотрела жестко, глазами такими же, как у хозяйки в курятнике:
— Жалеешь? Так не говори дряни. Сидим, молодые, красивые, а …
Витька замахал руками, сдаваясь:
— Молчу, молчу. Права. Чего лезу. Держи рюмку.
— И разденься.
— Что?
— Будем пить голые. Типа, свобода у нас сегодня.
Витька пожал плечами. Встал, стаскивая штаны и носки, потянул через голову рубашку вместе со свитером. Наташа, хихикая, подцепила краешек его трусов. И замолчала.
— Вот, черт! Это ч-что?..
— Где? — Витька стоял, держа в опущенной руке перепутанную одежду.
— Где? — передразнила и, не отводя глаз, нащупала рюмку, скрипнула бутылочной пробкой. Булькая, полилась в старый хрусталь остро пахнущая жидкость, — где-где, везде, вон!
— А, это… Татуировка это.
Наташа зажмурившись, торопливо опрокинула в рот коньяк и сразу открыла проясневшие глаза, жадно разглядывая рисунок.
— Ты, прям, как эти в фильмах японских. Мужики. Забыла…
— Якудза.
— Ну, да.
— У них дракон. А это — змея.
Молчание подняло голову, с многими тайными мыслями в ней, и, покачиваясь, устроилось там, в воздухе для дыхания. Висело… Витька сел на кровать, стаскивая трусы. Оперся на руку, смотрел на Наташу. Она, временно протрезвев от холодной ванны и неожиданного зрелища, смотрела на его грудь, в глаза зверю.
— А-а… Яша знает? Видел?
— Нет. Откуда? Зима ведь.
— Ну, да. Да… Покажешь ему?
— Зачем?
— Н-н-ну… Слушай, давай накатим, а? Я после коньяка, знаешь, какая умная? Тогда скажу.
Выпили. Подышали старательно, закусывая воздухом, оба забыв о брошенном в прихожей свертке с балыком. Послушали, как ходит по двору Дарья Вадимовна, раздражающе близко, за окном, — казалось и нечего делать ей здесь, в этом углу двора, а все ходит и ходит. Жестом Наташа велела налить еще. И снова выпили. Она поменяла позу, подсунула под спину подушку и села удобнее, продолжая смотреть.
— Ну, дела! А скажи, это женщина? Или это — змей? — и, прикрыв уставшие глаза, похлопала рядом по второй подушке, приглашая сесть. Витька устроился рядом. Вытянул ноги рядом с Наташиными. Лежали, не касаясь друг друга.
— Змея. Женщина.
— Ага. Я так и думала. Ты ж мужчина. А для женщин тогда — змей? И есть — для женщин?
Витька вспомнил, как быстро, горячо говорила ему Лада, цепляясь за рукав, а ветер кидал в лицо длинные волосы цвета карамели. И маленькую змейку на ее худом плече. Маленького змея?.. Маленького совсем… Но от него — цветок пожара под их летящими в воздухе ногами.
— Есть, Наташа. И для женщин есть. Только вот…
— Не говори, не хочу. Не надо мне ваших змей.
Витька посмотрел на темную бровь стрелкой, шрамик в уголке губ и влажные пряди волос за ухом. Солнце снаружи, наконец, проснулось и, сунув в просвет занавесей горячий пруток, зажгло в сером глазу Наташи зеленую точку.
— У тебя есть рыбы.
— Есть. У меня есть. Только я не знаю, Вить. С рыбами. Они приходят, когда кому-то совсем плохо, совсем-совсем. Даже если не знает никто. А потом. Потом что-то случается. Ну, с женщиной, с какой-нибудь. Потому что рыбы — только для женщин.
— Что случается?
— Всякое. Прошлым летом Надюха утонула. А перед тем Олька уехала в город, поступать. И ее нашли, с крыши спрыгнула. Утром нашли.
— Господи… Зачем же вы туда ходите?
— Затем.
Протянула к ему руку, покачивая в солнечном луче пустую рюмку. Осколками запрыгали искры от граней. Витька бережно налил половину и, помедлив, плеснул еще.
Наташа выпила с удовольствием, медленно, протягивая по языку ленточку жаркого хмеля. Посмотрела на бутылку, уже наполовину пустую, и убрала рюмку на столик. Повернулась к Витьке, опираясь головой на ладонь согнутой руки. Солнце тут же бросило на талию узкий поясок луча.
— Затем ходим, что тем, кто ныряет, становится легче жить. Вот только, Вить, никто не знает, кто потом уйдет. Та, которая горем своим рыб позвала или одна из тех, что просто лучше жить хочет…
Протянув руку, погладила змею по спящей голове. Повела вдоль извилистых линий расписной шкуры через грудь, к талии, по бедру.
— Налить еще?
— Успеется, теперь. Я вот с твоей девушкой знакомлюсь, видишь?
Солнце за шелковыми узорами прикрыло яркий глаз, и поясок луча на талии потускнел, растаял на загорелой коже.


Comments are closed.