я Алексей Соколов. Пейзаж с надписью «Аварийный выход» (продолжение)

Часть первая

Часть вторая

**
Я вырезаю бумажного человечка, рисую ему рот и глаза. Ставлю на блюдце спичечный коробок, воткнув туда карандаш, привязываю человечка, крошу бумагу. Кто-то сидит рядом на ящике, допивая гранатовый сок, и говорит мне речь, немногие понятные слова из которой: Фатих, Сулейман, башкан Путин, указывают, что меня хотят посвятить в нечто святое. – Ататюрк, – искренне отвечаю я, – буюк бай. Получаю в награду орешек. Поджигаю «дрова». Привязанный мигом вспыхивает, ноги взлетают вверх и сгорают. Огонь задерживается на пояснице и довершает дело; я дую в пепел.

**

Турецкие кафе, где сидят европейцы, съехали по склону холма в европейский квартал, словно под бременем белого человека. Если сделать шаг из толпы одной из самых запруженных улиц мира, в лабиринте улочек без названий блеснут римские окна, где лежат старинные русские вещи для тех, кто ценит красоту. На другом холме, куда вас обычно привозят сразу после рождения в этом городе – висит китайский хлам для тех русских, кто разучился ее ценить. Кто сказал, что в Азии нет демократии? В этом дроблении на гетто становится понятна новая (на самом деле, еще с античности) тяга европейца к гомосексуализму: и те, и другие всюду встречают признаки своего пола. Это действительно одинокие люди. Шаг от такой замкнутости, отсутствию мифической глубины – на соседнюю улицу, в темноту. Его не делают; может быть, привыкли к одной и той же дороге на работу. Тьма на привычной дороге не так страшна.


**

К вечеру начинается дождь, стекая с навесов кофеен и парикмахерских, где одни мужчины прислуживают другим, и все смотрят на вас. Вы заходите глубже, под обшарпанный бетонный навес, где нет уже никого, как февральской ночью на станции электрички. Вот-вот начнется настоящая Азия, надеетесь вы, тот самый ужас населенной узбеками петербургской парадной с запахом Галатского моста. Но лестница приводит на площадь с красивой мечетью. На булыжнике перед ней стоят мокрые каталки из морга. Все так буднично, что ужас проходит. Дождь проходит к утру. Все провинциальные города в этой местности напоминают какой-нибудь Алмалык времен юности ваших родителей: новостройки в степи, деревья еще не выросли, множество детских площадок, стадионов, и строится университет. Тучи начинают сгущаться только в курортном городке. Вот-вот начнется настоящая Азия, надеетесь вы, с цыганами по кустам, которые могут избить, и ценами в евро. Но шторм прогоняет всех с набережной, все три улочки городка восхитительно безлюдны и завалены старой мебелью, в шкафу возле магазина с хлопающим от ветра козырьком остался последний бублик, а дождь проходит к утру. Здесь он всегда, почему-то, проходит к утру. За завтраком официант, извиняясь, говорит вам «ямур» (дождь), и выплескивает на балкон ресторана воду из блюдца. Снова солнечно: так не должно быть у нормальных людей, так не спасешься.

**

Я ложусь на диван и отворачиваюсь к стене.
– Не хочу!.. – доносится с улицы, издалека, через всю квартиру, но ясно различимо в мертвой тишине.
Я приподнимаю голову. На улице сказали еще что-то, не так разборчиво. Я иду через прихожую, где снова стучат не то в дверь, не то за ней, и выглядываю на улицу. В ящике прямо под окном вперемешку с пухом и прутьями лежат крошечные яичные скорлупки. Подоконник пахнет горячим птичьим пометом. Из-за кустов «живой изгороди» выезжает мальчик на трехколесном велосипеде. Остановившись напротив окна, мальчик кричит:
– Не хочу!
И катит со скрипом дальше.

**

Старик продает курагу в лавке, увешанной птичьими клетками. Чем дальше вглубь, тем меньше неуместных вещей приходится выбрасывать из кадра. Наверное, каждая страна, куда русскому не требуется виза, может с гордостью рассказать, когда и как она отбилась от проклятой Антанты. Обычно, на это уходит львиная доля средств, так что можно спокойно сидеть в чайхане за 50 курушей и от нищеты выращивать собственные сладкие гранаты. Евразия – это когда каждый из ваших предков есть линия, уводящая к другому народу и в землю, которые, благодаря ним, собрались в вас. И видя, с каким азиатским варварством и равнодушием отнеслись к труду моих дедов и прадедов в столице Империи, и как в самой Азии возделан каждый клочок земли, благодаришь российского генерала, так и не взявшего Константинополь. Да, еще одной туристической гранью стало бы больше лет через пятьсот. Но свобода – это не одноименная улица Истикляль вечером. Это – улица Истикляль в шесть утра, когда все закрыто, что значит: вам подарили еще один день в гостинице, чтобы спокойно пофотографировать мусор. Так чувствует себя человек, переживший руины.

**

Сон воссоздается по запаху сухой утренней бахчи, смутно знакомым листьям акации, лишайнику в горах – он тоже был когда-то. Переселение душ объясняется просто: обломков всегда достаточно, чтобы сложилась другая жизнь. Душа сложена из земли. От неба в ней – только любовь. К земному, потому что и святые продолжают смотреть на земное с любовью.

**

Рома Ландсберг продирается по тропинке между кустами и домом. Он тащит плющевого медведя, с которым мы, почему-то, играем, и учит меня неприличным словам. Рыжий Буртман, друг моего отца тихо говорит, чтобы больше я так не делал. Я стою рядом с ним на теннисном корте, ковыряя ракеткой асфальт. Я назвал его сына жидом и теперь узнаю, что такое чувство стыда. Оно появляется до сих пор, если вырвется злое слово. Чувство, что сходил под себя. Я разбил банку со свежей малиной. Принес тряпку и шлепаю в жиже, выбирая осколки. Сок стекает по голым ногам. Солнце скрылось за соседний дом, увитый плющом. Я прислоняюсь щекой к оконному проему. Вдали стучит мяч, и смеются дети. Рядом с подъездом растет тополь. Одна из ветвей подходит близко к окну – выпрыгни и повиснешь.
– Леня! Домой! – гнусаво зовут сбоку.
По двору с писком летают стрижи. Тянет жареной картошкой.

(окончание следует)

http://sokolov-alexey.livejournal.com/42782.html