Алексей Соколов. Задворки Варшавского вокзала

Я люблю свой город за то, что он, как доска из того стишка про бычка, сразу кончается, куда ни пойдешь…
Continue reading Алексей Соколов. Задворки Варшавского вокзала

Зимнее карканье вороны

По мотивам стихотворения Иосифа Бродского “Осенний крик ястреба”


Северо-западный ветер его поднимает над
сизой, лиловой, пунцовой, алой
долиной Коннектикута. Он уже
не видит лакомый променад
курицы по двору обветшалой
фермы, суслика на меже.

На воздушном потоке распластанный, одинок,
все, что он видит — гряду покатых
холмов и серебро реки,
вьющейся точно живой клинок,
сталь в зазубринах перекатов,
схожие с бисером городки
Continue reading Зимнее карканье вороны

Проспект Стачек в обратном монтаже, часть 1

Проза

Что вы считаете главной достопримечательностью родного города?
Москвич: Кремль, Красную площадь.
Питерец: неработающий фонтан во дворе собственной школы.
(из одного сообщества)

Главный суд проходил возле этого фонтана.

Внимания на третий суд обратили еще меньше, чем на все прочие.

Немудрено: через сорок дней человек обесцвечивается настолько, что даже вещи перестают его замечать.

И если бы фонтан был колодцем – можно было бы крикнуть туда и улышать эхо:
– Аз есмь воскресение и живот.

К чувству, что тонешь, можно привыкнуть достаточно быстро.

Тоннель выглядит вовсе не так, как его представляют обычно. Свет не в конце, а сверху. Двигаясь по нему, не думаешь ни о чем, лишь представляешь, как зажигаются один за другим фонари. Или гаснут.

Очевидно, здесь ты и кончился.

Второй суд был здесь.

На первый суд нужно было ходить сюда; пару лет. И просить: «передвиньте», «отдайте», «заберите, пожалуйста, ее от меня» или просто:
– Можно продлить?..

Суд ради этого быта. Спасибо, что он был.

Проспект Стачек в обратном монтаже, часть 2

Поэзия

Прости, что опять в стихах, в стихотворной форме. Но встретив тебя, я начал ботать на ритмичной фене всякую ерунду, и «прощай» по привычке лепетал тоже в рифму. Боюсь, что другой язык будет тебе невнятен – как-никак, прошло много лет.

Я дожил до того совершеннолетия, когда мальчишке уже позволяют швыряться большими числами, помня тебя еще девочкой. Равнодушие все растет; я уже не способен внятно ответить, что я хочу, этим людям, которые честно хотят и укажут уверенным пальцем на сочный кусок баранины, женщину, тряпку, на здесь и сейчас; я убого цепляюсь за книги, язык, перемену насиженных мест, снова книги, тебя.

Холодильник остался пустым: вот уже восемь (теперь пятнадцать) лет я обедаю в том же кафе, и четвертое (шестое) поколение девушек с милой улыбкой твердит: «Сыром, зеленью?». И когда я люблю – на душе то ноябрь, то апрель с их нулем, обреченностью, тучами, прудом того незабвенного парка, куда нас тогда занесло, и где лавки, словно письма в Новую Зеландию, облепили разноцветной листвой.

На днях (семь лет назад) я открыл телефонную книгу – теперь это можно и за границей. Нашел там тебя; адрес был тем, каким я запомнил его, и, конечно же, врал. Под пометой «возраст» стояло 25 (32).

Твой памятник все это время мок на центральной площади нашего городка с его голубями, суками и шпаной, и чужой человек, пробегая по списку тех, чья фамилия с буквы «а» («с»), находил и твою; восемь (пятнадцать) лет (еще будет когда-нибудь).

И эта улица, и этот фонарь так похожи на Страсбург,

что на миг притупляется тоска, пока октябрь становится как две капли похож на январь в Европе.

И я стою над водой в окруженьи безлюдья,

в той же куртке, на тех же задворках, и все так же, как в Страсбурге, без тебя.

Парк с беседкой – в другом месте, как и дом первой любви, где никогда не был. Но идти туда, хотя до фонтана еще далеко, почему-то не хочется. Просто замерзли руки и батарейки, забилась карточка – потому что красиво. Руины же той беседки – здесь. Поставьте сюда семнадцатилетнюю первую (двадцатипятилетнюю последнюю) любовь – ничего не изменится. Таково свойство руин.

Главное – не точность картинки, а настроение. Родной город – место, где с чужим человеком находятся общие воспоминания юности. Даже если этот чужой – ты сам.

Алексей Соколов. Конжак за кадром: вверх

За кадром остается разбитая лесовозами дорога на эзотерический поселок Кытлым, куда автобус ходит три раза в неделю. Водитель легковушки в одной легкой куртке под проливным дождем лезет смотреть рулевое управление, выпрямляется и говорит:
– Все. Приехали.
Легковушка – не лесовоз, и вы извлекаетесь из машины вместе с вещами. Навстречу как раз едет газель с детьми; они цепляют незадачливого таксиста тросом и желают вам хорошей погоды. Вы остаетесь посередине дороги, не доехав десятка километров до поворота на тропу. Вокруг – серая муть и чахлые деревья, которые легче представить пыльными на жаре в окрестностях какого-нибудь металлургического гиганта. Дождь становится все сильнее. Вместе с ним растет тот злобный задор, с которым лучше всего работать и жить.

Continue reading Алексей Соколов. Конжак за кадром: вверх

Алексей Соколов. Конжак за кадром: вершина

Путь на вершину выглядит так. Наперерез ползет облако; высота, на которой оно ползет, точь-в-точь совпадает с высотой горы. Чтобы обозреть красоты, необходимо отвернуться от склона перед вашим носом. В жизни с вершины либо падают кувырком, ничего не замечая, либо умирают прямо на ней. С горы можно спуститься – и тогда все красивое окажется перед вами, пока вы съезжаете на заду по камням.

Continue reading Алексей Соколов. Конжак за кадром: вершина

Алексей Соколов. Восхищение, часть 2

Деревня
Проснулся Федор от солнца. Голым ногам было зябко: из щели между дверью и косяком тянуло прохладой. Федор оделся, не вылезая из койки. Упруго вскочил, отжал пальцем книзу резинку и выглянул. Поезд стоял на крохотной сельской станции.
Федор вышел наружу, нырнув, как в холодную воду, в воздух летнего утра. Чтобы размяться, прошелся перед вагончиком. Вагончик когда-то был выкрашен в хаки, но стал почти серым. Доски растрескались, краска выцвела, облупилась. Разбросанные здесь и там по платформе, лежали болты, рукавицы и ветошь. В деревне была тишина; лишь на столбе у платформы цвикала птичка. Вдали слабо дымила трубой станционная будка. За ней было поле, обрамленное лесом, и клочьями, расползаясь, висел туман.
Вернувшись в вагончик, Федор сел на кровать и вытянул между ногами коробку. Достал банку фасоли, бутылку воды, перебрался за стол.
Допив до конца бутылку, он сунул ее в карман, запер дверь на брусок и спрыгнул с платформы. Из безлюдья вышла собака – зевая, чесалась у ног. Федор побрел по путям прочь от станции. Дома вдоль дороги сплошь были заброшены. Автокран с беременной кошкой под ним, лежа в канаве, показывал стрелой на главную улицу. Федор свернул туда и зашагал, широко размахивая руками. Вскрикнул петух. Загудели в траве насекомые.
Деревня-2
– Стой, – сказал кто-то.
Федор поднял глаза. Опрятный старик с двустволкой наперевес привалился к забору и строго смотрел на пришельца. Руки тряслись, и двустволка плясала.
– Ты чей такой будешь?
– Батрачу, – спокойно ответил Федор. – Дрова нарубить?
– Ишь, какой понимающий, – дернул двустволкой старик. – А за сколько?
– А за пятьсот. Дров-то полно.
– Ишь, пронзительный. Заходи, поработай, – старик копнул дулами землю, прошел вдоль забора к калитке, открыл, пропустил вперед Федора.
Дом был добротно и просто срублен из темно-коричневых бревен. Дощатый помост, по которому шли до крыльца, тонул в малиннике. Старик провел Федора за угол, где у сарая кучкой лежали неколотые кругляки. На улице возвышалась внушительно груда таких же. Старик показал на них:
– Эти сначала вот к этим, сюда. Убрать с улицы. А потом уж колоть.
На планке штакетника Федор нашел рукавицы и до полудня возился, кидая через забор кругляки полегче, закатывая по земле неподъемные пни. Кругляки звонко стукались, падая в кучу. Кроме выстрелов и нытья насекомых, в деревне не слышалось ничего. Пугало в огороде напротив концом прямой палки целилось в небо. Другой конец обрубком руки намекал на землю. С небесного – он торчал семафором – обрубка свешивались на веревках консервные банки.
Из-под дров показалась примятая, вся в опилках с кусками коры и коросты трава. Федор снял рукавицы, прошел за сарай, к ржавой бочке в тени, где к стене был прибит кусок зеркала и висел умывальник над тазом. В бочке плавали лепестки полевых цветов, комары, листья, пыль и заросшая тиной огромная гайка на проводе с крыши. Возле зеркала в рытвине жестяной полки лежала игрушка: медведь у развилки, с которой на поперечине свисали деревянные колокола. К медведю шли нити; когда под помостом болтался сосновый шар – медведь тупо и яростно начинал бить в набат.
Поставив медведя обратно, Федор умылся. Сходил до калитки, поел без разбора последней в этом году малины. Вышел на улицу, огляделся. Во рту был привкус сухого сена. Кошка приластилась к раскаленным ногам, замурлыкала, отошла и потерлась о доски забора под ящиком, откуда торчал уголок письма.
– Ты чего там забыл?
Позвякивая пустым ведром, из малинника вылез старик, протянул ведро Федору:
– На, сходи за водой.
– Вам письмо, – сказал Федор.
Старик пожевал губами; скрипнул дверцей, достал конверт. Прочитал, поднял голову, пожевал, покачал головой, побрел в дом, хлопнул дверью.
Федор с прохладным ведром на локте, озираясь, прошелся по улице, скоро нашел колонку, наполнил ведро и вернулся. В дом заходить он не стал: пристроил ведро на крыльце и отправился на работу.
Раздевшись до пояса, он застучал топором, и откуда-то сухо ответила бензопила. Федор мерно колол, а пила отзывалась хриплой сиреной – как будто в тумане ревел пароход.
В доме
Старик вышел из дома. Жуя, посмотрел, как работает Федор, сказал:
– Есть не хочешь?
В доме было промозгло. На столе без скатерти стояла большая кастрюля. Старик разливал суп по мискам. Часы тикали оглушительно. Некоторое время хлебали в молчании.
Старик шевельнул, словно дохлое насекомое, вилкой письмо:
– Померла тут одна.
Федор поднял вопросительно брови.
– Была у меня. Библиотекарша. Я тогда мимо ходил, забегал туда часто погреться. Она и запала с тоски. Ведь какой у них, в библиотеке, мужик?
– Нет их там, – сказал Федор.
За стеклом, в верхней части окна, свисала рыбьим хвостом непонятная тряпочка – до сих пор неподвижно – и вдруг шевельнулась. По малине волнами прошелся ветер. Суп был с макаронами, крупной картошкой и дряблым, разваренным луком. Федор выхлебал миску, спросил добавки.
– Пишет теперь, за нее, разумеется: ехать, мол, надо. Шкафы разгребать. Гора книг от нее осталась. На кой?..
Федор ел. Голова старика тряслась: поначалу согласно с часами, затем мельче, быстрее, затем как придется.
– Куда я поеду с такими руками? Какие шкафы?..
– Мне пора, – сказал Федор. – Я не закончил… я только на триста рублей нарубил. Побегу, а то дом мой уедет.
Старик бросил чашку на блюдце, прошаркал в угол, выдвинул ящик, достал три бумажки:
– А у нас ведь все есть. Лишь людей почти нет. Только церковь возводят: черные, дикие, непонятно лопочут. Я когда-то с такими служил, они были хорошие, лучше нас. А теперь почернели совсем.
– Очень сильное солнце, – сказал, беря деньги, Федор.
– И что же мне делать? – спросил вдруг старик. – Промахнусь. Ишь, трясутся, – старик сел на стул. – Шкафы, тоже мне. Притащил тут письмо… Забирай свои деньги.
– Знал, что пустишь, – сказал Федор, вставая.
– Пошел, уходи, – сказал резко старик.
С порога Федор все-таки обернулся. Старик сидел за столом в самом углу, упираясь локтем в стекло, спиной – в стену. На столе стояли вразброс щербатые чашки, солонка, кастрюли и миски. Старик целился в Федора из ружья.
Колонка

По верхушкам сосен неслись клочковатые облака, и мяукала кошка возле колонки. Федор нажал на рычаг, по доскам ударил упругий столб и растекся в пыли. Федор напился. Ледяная струя хлестала его по губам. Он вернулся на станцию. Поезд стоял на месте. Федор взобрался к себе. Внутри вагончика пахло горячим деревом. Федор присел к столу, поставил на кулаки подбородок и просидел неподвижно, глядя в окно, как собака копается в придорожном гравии, пока поезд не свистнул, не дернулся и не поехал, перебирая стыки, мимо запасных, пустых и длинных, как взлетная полоса, путей, привокзальной площадки с навечно закрытым ларьком, разомлевшей от предвечерней жары дежурной, мимо костра на помойке, пожарища, рощицы и сарая, совсем одинокого с краю. Начался лес. Облака слиплись в тучи, но в них еще были просветы, и станция, вынырнув из-за леса хлопком, словно встречный состав, была пегой от их теней. По разбитой дороге вдоль подъездных путей бежал грузовик, весь заляпанный грязью: сначала с поездом наравне, а потом обогнал.
Остановился состав надолго: спрыгнув с платформы, Федор заметил, как отцепляется и уезжает «родной» тепловоз. На первом пути отдыхал пассажирский. Обогнув его сзади, Федор увидел вдали вокзал и неспешно пошел туда.
Вокзал был кирпичной серой коробкой. На перроне стояла машина – «буханка» с открытыми задними дверцами, откуда размашисто торговали лапшой и консервами. Вереницей тянулись бабушки с трехлитровками: люди с поезда, прохаживаясь вдоль вагонов, приценивались к чернике. Возле вокзала торчал, зарастая травой, фундамент какого-то дома. Через дорогу на веревке сушилось белье. Единственный выход на перрон оказался закрытым. Темно-серая туча закрыла все небо, послышался рокот. «Скорее под крышу», – озабоченно проговорили рядом.
По другую сторону станции был магазин, а за ним – деревянная, свежесрубленная часовня. Внутри пахло стружками, воском и воздухом с улицы. Возле лавки стояли двое: молодой человек в знакомой Федору куртке и девушка. Юноша горбился и молчал. Девушка спрашивала свечницу:
– …И что же нам делать?
– Не знаю, – задумчиво отвечала свечница. – Право же… – Взгляд ее мельком упал на Федора, и глаза прояснились. – А впрочем… Попробуйте так…
Не дослушав, Федор пошел на крыльцо.
Рыкнула туча, и дернул деревья ветер, и дождь припечатал землю и все, что на ней, словно муху – ладонь. Бабки полезли за дождевиками, а люди смутились, отступая к вагонам. Перрон опустел.
– Ой, гляди… – прошептали у Федора за спиной.
– Полетели, – ответил спокойный голос.
Стуча сумкой по сутулой спине, под дождь первым выскочил юноша. Девушка побежала за ним. Ее белый платок сразу вымок. Федор не видел их лиц.
Поезд тронулся. Мимо часовни простучали хвостовые вагоны: бутылки, пакеты сока.
– Пора, закрываем, – свечница повесила на часовню замок.
Федор перешел под дождем пути, оглянулся: на перроне сидели рядком, словно грибы под пленкой, старушки, самые стойкие; мокло белье, и в бараке вокзала светилось окно.
У платформы с вагончиком стоял под зонтом человек, судя по всему – машинист. Федор полез на платформу. Человек просипел:
– Подожди.
Федор спрыгнул обратно. Машинист глянул вбок:
– Вот, возьми. Без довольного талисмана, говорят, не поедем, – он поспешно вложил в руку Федора мокрую пачку печенья, пошел вдоль состава, бросая быстрые взгляды налево, туда, где вокзал.
С волос капало. Брюки липли к ногам. Из-под койки Федор достал полено. В углу была печка, и он растопил ее. Закрыв дверцу, прижался носом к стеклу. Вдоль платформы шагал молодой человек в «желтухе». Поравнявшись с окном, он случайно поднял голову. Через мгновение в дверь постучали. Федор открыл.
– Я здесь чайник нес мимо… Ишь, льет. Федор, ты? – приглядевшись, сказал человек.
– Заходи, – сказал Федор.
Человек, тоже мокрый насквозь, поставил на стол большой чайник:
– У меня не работает плитка. Пошел греть к соседям, и как ливанет. Подожду, ты позволишь?
Он сел:
– Так, а что ты здесь делаешь? Служишь?
– Стою, – сказал Федор.
– Понятно. Есть поезда, и они постоянно пропускают вперед себя остальные, а пока ждут, успевают многое разглядеть…
Федор разорвал упаковку. Печенье промокло, словно его обмакнули в чай. Гость болтал:
– А я в будке сижу. Знать, дорос уже до маяка. Хочешь горячего?
– Наливай, – сказал Федор. – В детстве мне было порой любопытно: что же внутри этих будок?
Брать чайник пришедший не стал, а поднялся, прошелся, оглядываясь, по вагончику, встал в угол.
– И я прибивал, обустраивал, – гость гладил рейку в углу, говоря. – Рейка пахла сосной и была так упруга. Но я там живу, и поэтому растерял, так сказать, сладость того мгновения, когда выходишь на улицу, и ты снова сам по себе. Похоже на выход души из тела. И ты здесь живешь. Вот и печка. Уютно.
– Спасибо. Ты как?
Человек подошел к столу сзади Федора. Вытянув руку через плечо, разлил воду по кружкам. Потом сел:
– Не таков, какой был.
– Почему? В муках расстался с прежними убеждениями? Печенье возьми. Расползлось оно, правда.
Ветер стучал в стекло каплями. Пришедший задумчиво отхлебнул:
– Не расстался. Забыл. Время приводит к юродству всех. Даже тех, кому не дано. А твой поезд когда поедет?
– Не знаю, – ответил Федор.
– И мне не известно. Хоть знаешь, куда?
– Без понятия.
– Повезло тебе. Что же, до будки дойду, может, дам тебе оттуда зеленую улицу. Мне там нечего делать: побочная ветка. Изречения, разве что, сочинять. И вываливать их потом на первого встречного. Помнишь?..
– Да. Смутно. И вовсе не то.
Чайник допили в молчании. Торговки одна за другой повернули головы и вскочили. Их накрыл тепловоз. Побежали вагоны: желтые коридоры, матрацы, подушки, руки, стаканы и майки.
Станция
– Пошевели-ка дрова. У тебя все по-прежнему? Вряд ли.
– Не знаю я, Саша.
– Следишь за собой?
– Не слежу.
– А ты ведь увозишь меня.
Поезд тронулся и пополз. Гость вскочил, схватил чайник:
– Бегу. Рад был встрече. А ты не следи: судят за то, что тебе не свойственно. Именно в этом, чуждом тебе, и теряешься, куча ошибок, согласен? Именно это ты не способен скрывать. Вспоминай. Хорошо посидели.
Пришелец пожал руку Федору, повисел, выжидая, сбоку платформы, и спрыгнул в мокрую муть.

Продолжение следует.

Алексей Соколов. Восхищение, часть 1

Паровоз

Е.С.

Через стекло ларька, среди бумажных сердец, медвежат, размалеванных, словно блудницы, мутных вазочек, пошлых открыток, цветочных горшков без отверстия на Федора теленком смотрела женщина. Она шевелила губами. Слова – если она действительно говорила – проглатывал общий галдеж. Человечек с острой бородкой, круглый, на тонких коротких ножках, одетых в серые брючки со стрелками, рылся в мешке на соседней скамье, оправлял куцый свитер и трогал, словно нарост, узел галстука под клетчатым воротом.
Затвердив товар наизусть, Федор переключился на ящики, сваленные под прилавком, и выучил надписи. Потом повернулся к окну на перрон, где как раз проползал сине-белый состав из тележек с коробками почты и тюками белья. Трактор притащил на хвосте суетливые сумерки: когда Федор вернулся взглядом в зал ожидания, свет стал теплее, народ засновал, как обретший второе дыхание, женщина яростно подметала глазами газету. За спиной женщины была лента, которой обычно обносят взрывоопасный предмет. Вдоль ленты квадратом стояли черные стулья. С потолка над всем этим свисала в розетках лепнины гнилая дранка. Continue reading Алексей Соколов. Восхищение, часть 1

Алексей Соколов. Новая Зеландия

Вода с крыши текла в ржавую бочку. Рядком вдоль стены стояли горшки с землей. Стена была кремовая. На скамье под навесом сидела женщина: только что вышла из церкви. Церковку перестроили из обычного дома на деревянном помосте, привитом к склону холма. Холмы обложило туманом, из тумана сочился дождь. Continue reading Алексей Соколов. Новая Зеландия