Путевые заметки от lucas_v_leyden: Норвегия – Финляндия – 2

Продолжение нашумевшего фотоотчёта о путешествии Лукаса на бескрайний Север.

Окрестности Вардо. Арктика
Образец арктической флоры (со временем я надеюсь сделать отдельный лапландский фотогербарий)
Типичная дорога севера Норвегии (и по пейзажу, и по трафику)
Т-образный перекресток
Вид города Вардо
По здешнему обычаю крыши укреплены и украшены газоном
Крепость Вардо
Дом коменданта крепости. Перед крыльцом растут две рябинки – единственные деревья на острове
Вот они во всей красе. Несмотря на тщательные укутывания зимой, вид у них довольно несчастный
Важные гарнизонные строения. Сейчас там внутри музей, а раньше явно было что-то смертоносное.
Так городок выглядит с крепостной стены
До Ивало довольно далеко, а ведь это – один из самых северных финских городов
Дорога к Хамнинбергу – месту, где земля закругляется
Остроугольные зубовидные скалы, среди которых прячется домик
Неровные ряды скал спускаются к океану. Вечереет.
Пятна снега подходят к самой дороге
Экспонат краеведческого музея (к давнему разговору с высокочтимым noctu_vigilus – все-таки это русское изобретение и называется русским словом)
Река Тана
Лисята!
Они же
Крупным планом
Пустынная обочина недалеко от поселка Хетта
Саамская деревушка
Равнина между Хеттой и Юлласом
Сосна на вершине сопки
Олень рядом с будкой, где зимой сидит смотритель лыжного подъемника
Вид с сопки Леви
И в другую сторону
И в третью
И в четвертую. Тени от облаков
Болотце в районе Рованиеми
Приют убогого чухонца (в смысле наш дом на Кемиярви)
Незваный гость
Мостки и лодка
Восход (минут через 15 после заката)
Бурные воды Кемиярви
Еще один восход
Моховые заросли
Вырубка на сопке
Сопка над Кемиярви
Из последних оленей
Рапсовое поле в южной Финляндии

Путевые заметки от lucas_v_leyden: Финляндия – Москва

1. Цивилизация начиналась в двух километрах – с небольшой россыпи коричневатых домиков и маленького сельпо с просроченными йогуртами и теплым пивом; рядом была пристань, от которой к противоположному берегу озера и обратно день-деньской плавал неутомимый паром; к этой же пристани подвязывали свою лодчонку и мы, отправляясь за покупками – по воде ближе, чем по дороге, да и комаров почти нет.
2. Утратив привычный распорядок, да еще и лишившись интернета, человек под незаходящим солнцем быстро теряет какое-либо представление о времени; на третий день нашей жизни в коттедже здоровенные деревянные часы, попервоначалу ежечасно напоминавшие о себе громовым звоном, вдруг перешли на шопот, затем перестали бить, а потом и вовсе остановились – и так до конца недели и не пошли. Единственным занятием, кроме посещения упомянутой лавочки, для которого требуется хоть приблизительно ориентироваться внутри суток, остается рыбная ловля.
3. (Эта главка вряд ли будет интересна не рыбакам). В этой области у меня довольно узкая специализация – я ловлю почти исключительно щуку, но зато всеми снастями, которые только существуют и разрешены. За последние лет двадцать мы с отцом достигли известного совершенства в ловле кружками; нет достаточной воды, чтоб развернуться с ними – ладим жерлицы, а если ловим поодиночке – сгодится и спиннинг. В этот раз я, будучи единственным маниакальным рыболовом в компании, ловил почти исключительно спиннингом; поскольку мои рыбацкие привычки сформировались еще в 1980-е (а среди набора блесен есть те, на которых выбито «цена 20 коп.»), я обычно настороженно отношусь к новомодным приманкам, но тут оскоромился и, наслушавшись апологетических отзывов, набрал с собой спиннер-бейтов и виброхвостов. И, надо сказать, разницы с обычными блеснами практически не ощутил. Поскольку главная проблема в Лапландии – что делать с пойманной рыбой, то я старался использовать каждую приманку единожды: поймал на колебалку – прицепил воблер; словил на воблер – поставил чебурашку и т.д.; после пятой щуки (когда со стороны потенциальных едоков прозвучало решительное «хватит») я понял, что никакой очевидной привлекательности в новоизобретенных приманках здешняя рыба не находит, а ловится, хоть и не очень бурно, на все подряд. Крупная, к сожалению, так и не попалась (самая большая из пойманных весила примерно 2 кг.), но среди изловленных щурят оказался один необычной судьбы.
4. Так бывает: живет себе человек обычной жизнью, а потом вдруг оглядится вокруг себя и увидит, что он находится в лодке, извилистым галсом направляющейся к темнеющему вдали необитаемому острову. Мой давний друг (знакомый не понаслышке некоторым читателям этого журнала) сидел на веслах; накрапывал дождь. Чтобы преодолеть невольную праздность, я забросил раскрашенную под окуня блесну и, отпустив ее метров на сорок, застопорил катушку; гребец едва успел скептически изогнуть бровь, как спиннинг уже гнулся дугой и трещотка трещала: попавшаяся щучка успела продемонстрировать весь свой нехитрый арсенал – делала свечку, била хвостом, становилась боком – покуда не оказалась в подсачеке. Надо ли говорить, что, наскоро осмотрев остров (дождь тем временем усилился), мы поменялись местами и вот уже я орудую веслами, а на корме с решительным видом застыл впервые держащий в руках спиннинг NN. «Кажется, что-то дергает», – сказал он вдруг мертвым голосом и сразу закричал «Сильно дергает, сильно!». Знаете ли вы, до какой степени трудно под мелким северным дождем править небольшой лодкой, одновременно излагая теоретические основы вываживания крайне взволнованной аудитории! – но история кончается благополучно для всех – кроме, естественно, щуренка.
5. Прогулки в окрестностях озера сопряжены с докучным обстоятельством – между продуваемым ветрами полуостровом и сухими вершинами окрестных сопок лежит болотистая низина, облюбованная комарами и мелкой мошкой с острыми жалами; поэтому, пользуясь тем, что нас оказалось всего шестеро (кое-кто, сославшись на сомнительные обстоятельства, в последнюю минуту не приехал), мы преодолеваем ее на машине. Погрузка представляет собой готовую сцену для кинокомедии – ибо из среды пассажиров выбирается счастливец, который поедет в багажнике в компании остроугольного полноформатного грейхаунда; в добровольцах, впрочем, недостатка не было. Несколько дней спустя этот же, исполненный впечатлений грейхаунд, выглядывая в окно машины, едущей в сторону вокзала (часть экспедиции покидала Лапландию поездом), тоскливо провожал взором мирно пасущихся по обочинам оленей, пока человеческая часть экипажа загадывала, какой из них окажется последним в этом сезоне; за каждым поворотом открывались новые и новые экземпляры, пока светлый, почти белый олененок не упрыгал вверх по крутому замшелому склону – с тем, чтобы, возмужав и обзаведясь приличествующими рогами встретиться на этом же месте через год – если судьба будет благосклонна.
6. «Гете, такая лажа – гвоздь в моем сапоге», – подумал я словами покойного Дидусенко, выехав из подземной парковки в Хельсинки и обнаружив, что к левому переднему колесу моей машины приделан кусок зелененькой пластмаски, из которого задорно посверкивает металлическая шляпка. Белый защитник форта, пронзенный стрелой команчей, вопреки советам опытных соратников, инстинктивно вытягивает ее, не дожидаясь врача – и умирает от потери крови (крупным планом: оперенные скво с рельефными формами, пляшущие у костра); рефлекс этот непреодолим – я выдернул гвоздь; веселое шипение было мне ответом. В минувшие денечки у прежней модификации моего автомобиля запасное колесо болталось на задней двери; ныне же оно покоится под полом багажника. Это разумно и даже в чем-то нанотехнологично – но решительно не учитывает объемов лапландского багажа. Два чемодана, пук удилищ, образцы горных пород для альпийской горки, канистра, огнетушитель и бешеная прорва пакетов, пакетиков и пакетищ – все то, чем тароватый путешественник обрастает к исходу третьей недели пути – все это было выгружено на чисто вымытый людьми и заботливо нагретый солнцем хельсинкский асфальт. Помните, как на гонках «Формулы 1» спорая толпа бросается с шуруповертами к притормозившему на мгновение болиду? – одним из сей стаи славной чувствовал себя и я, лихо орудуя домкратом и баллонным ключом, но все равно категорически не уложился в нормативные восемь секунд.
7. Первые последствия жары, накрывшей нашу многострадальную землю, сделались явными уже на границе: очереди не было, разморенные таможенники в пароксизмах благодушия пропускали машины считай что не глядя (хотя какой-то бедолага перед нами, неловко замаскировавший попискивающим младенцем груз автомобильных запчастей, был отправлен на дополнительные процедуры); ближе к Выборгу по обочинам загромоздились жертвы аномалий – кто с подъятым капотом и брызжущими из-под него струйками пара, а кто и после происшествия, называемого на море красивым словом «оверкиль», а в автоспорте презрительным «уши» – побывав в кювете из-за теплового удара.
8. Будучи в Петербурге проездом, я порой напоминаю сам себе того легендарного поэта-декадента, который полтора месяца плыл из России в Австралию, чтобы выпить на дебаркадере чашку кофе и немедленно отправиться на том же пароходе в обратный путь: настолько невелика при автомобильном транзите моя здешняя культурная программа. Чувство вины в этот раз погнало ночью смотреть на разведенный мост Лейтенанта Шмидта (ныне, кажется, переименованный) – мост и точно был хорош: окаймленный зеленоватыми лампочками, он в каком-то грустном жесте был воздет к небу своей серединной стороной и под ним деловито фырчала баржа; рядом, не решаясь протиснуться, стоял гомерических размеров круизный лайнер; плескалась вода и с реки тянуло морской прохладой.
9. Избыточное тепло преследовало меня и всю последующую дорогу до Москвы: движение по шоссе, и без того, как правило, плотное, сделалось каким-то слишком рыхлым – за несколькими километрами сравнительно свободной дороги вдруг попадался одышливый пелетон перегретых грузовиков, обгонять которые было сущим мучением. Вдоль обочин, там где нет леса, видны поля выгоревших от солнца посевов; держащийся вокруг шоссе в безветренном воздухе выхлопной смрад в сочетании с висящим над головой немилосердным светилом, побуждают досужего путешественника к эсхатологическим размышлениям, которые вдруг встречают мощный резонанс извне: в районе Торжка справа от дороги стоит кирпичный, грозных размеров, подернутый какой-то каменной плесенью дом, на котором синими буквами начертано: ГОСТИНИЦА ДУШ. (Похоже сразу и на объект из «Героев меча и магии», и на термин какой-нибудь средневековой жестокосердной ереси).
10. Местного населения почти не видно: сиеста. Близ Новгорода я решил порадовать придорожное крестьянство покупкой баночки морошки («Собираясь в дальнюю дорожку / Жадно ел моченую морошку» etc, да и вообще вещь вкусная). Крестьянство, читавшее газету рядом со своим прилавком, равнодушно посмотрело на меня поверх очков и запросило за ничтожную склянку варенья 300 руб., что примерно на треть дороже, чем в финском магазине. (Впрочем, хитрованский вид крестьянства не позволял отделаться от мысли, что оно оптом закупает морошку именно там, а здесь только фасует для легковерных проезжающих). Несколькими километрами далее у проржавленной остановки стоял голоногий карапуз и расстреливал проезжающие машины из деревянного автомата; легко было вообразить, как лет через десять, возмужав и оперившись, он отправится на железную дорогу кидаться камнями в «Сапсан» (теперь назло мне ты обязан стать нобелевским лауреатом по физике, малыш из Спасской Полисти!). Спустя несколько незапоминающихся часов (и две большие пробки) я втиснул машину в чудом случившееся место в собственном дворе. На одометре, обнуленном в момент старта три недели назад, значилось 6998 километров и 900 метров – какой-то ерунды не хватило до круглого, запоминающегося числа.

Фотографии от lucas_v_leyden: Финляндия – Норвегия. Часть 1

Дорога недалеко от Saariselka. Типичный лапландский пейзаж - болото, редколесье
Мостки проложены по болоту в честь birdwatcher'ов. В конце этой деревянной тропинки - вышка для наблюдений за птицами
Мостки проложены по болоту в честь birdwatcher'ов. В конце этой деревянной тропинки - вышка для наблюдений за птицами
Уже не болото - еще не озеро
Взгляд на Inari (священное озеро саамов) с берега
Колючая проволока в тревожном лесу
В городе Киркенес большая часть указателей продублирована по-русски
Окрестности Киркенеса. Фьорд в пасмурную погоду
Вид на фьорд от гостиницы в Киркенесе
Обычный пейзаж Северной Норвегии: невысокие сопки и озеро среди них
Между Киркенесом и Вадсе. Тяжелая зима ли тому причиной, но большая часть березняка, и без того чахлого, в этом году не ожила - почти все деревья без листьев, хотя и живые: веточки гнутся, а не ломаются. Пасмурно.
Огибаем Varangerfjorden, дорога идет в холмах, чуть отклоняясь от берега
Пасмурно, накрапывает дождь. За бортом + 6
Электрические столбы, как в Венеции, идут прямо по воде
Российско-норвежская граница (вид со стороны Норвегии)
Купальница здесь только расцветает
Погода меняется ежеминутно, но холод и ветер присутствуют постоянно. Это окрестности трассы Е75 в ее арктической части
Редкие олени оживляют пейзаж
Деревеньки имеют кукольный вид (снято сквозь затемненное стекло машины)
Настоящая арктика. Деревьев до Северного Полюса уже не будет (за одним исключением)
Отливы на Северном Ледовитом океане очень внушительные
По обнажившимся десяткам метров дна с водорослями и моллюсками бродят птицы в поисках чего-нибудь вкусненького. Урожайные места ознаменованы пустыми скорлупками от морских ежей и всякой хитиновой чепухой
Обычный цвет суши здесь не зеленый, а рыжий - из-за мхов, густо растущих на торфяниках
Окрестности городка Kiberg
Ekkeroy - птичий остров
Эта часть принадлежит людям
А эта - птицам
Гнездами заполнен каждый сантиметр горизонтальной поверхности
И вертикальной, впрочем, тоже
Рядом пасется готовая реклама Роллс-Ройса
На каждой палке обязательно сидит кто-нибудь пернатый (эта штука, кстати - сушилка для трески)
Но все равно здесь довольно пустынно на вид
Дорога в город Вардё идет мимо маленьких деревушек...
... и бескрайних пустынных пространств.

Продолжение следует…

Путевые заметки от lucas_v_leyden: Норвегия – Финляндия

1.  На обочине водружен щит, текст которого на трех языках содержит свод мелочных приграничных запретов: в частности, нельзя фотографировать телескопическими объективами. И вот, уже перед самым полосатым шлагбаумом, когда кажется, что сейчас придется на глазах у изумленных пограничников разворачиваться в три приема прямо на шоссе, вбок отходит едва заметная дорожка с указателем на нужный нам прибрежный поселок.
2. До которого мы так и не доехали. На карте навигатора отмеченная колючим пунктиром граница то приближалась к нашей извилистой дорожке, то отдалялась от нее; в поросших невысоким сосняком холмах по правой стороне чудилось что-то потустороннее, потом вдруг чередой (дорога продолжала быть абсолютно пустынной) опять пошли предупредительные щиты и вдруг, за очередным поворотом, дорогу пересекла проволочная изгородь с прорезанными в ней воротами… это наверняка был загон для оленей, но я, будучи к тому времени в сильной ажитации, машинально нажал на тормоз и, увязая в обочине, решительно развернулся.
3. Но какова метафизика! – думал я, катя обратно в Киркенес. Если для нас, собирающихся через пару недель добровольно вернуться в Россию, ее колючие бастионы обладают такой силой воздействия, то какое впечатление подобные места должны были вызывать у оставивших родину навсегда… Получается, что из главных набоковских героев непонятнее прочих Мартын – ибо, не прочувствовав самостоятельно всех этих эмоций вокруг географических условностей (и не вообразив градус их величины в его ситуации), читатель остается в некотором недоумении относительно его мотивов и характера.
4. Километрах в ста к западу (расстояние сочтено для чайки; извилистыми берегами фьордов ехать втрое дольше) посреди угрюмой лесотундры на берегу серенького озерца стоит ажурная металлическая башня, выкрашенная в красный цвет; неподалеку разбросано несколько десятков домов. Башне этой почти сто лет, а функционал ее необычен даже для этих причудливых мест, ибо это причал для дирижаблей – здесь швартовались цеппелины, отправлявшиеся к северному полюсу. В местном краеведческом музее (угрюмые аксессуары лопаря; мещанский быт помора; веселая служительница) по стенам развешаны нечеткие фотографии, изображающие перипетии одной из этих авантюр: упряжки везут объемистый скарб, исполинская сосиска, прилетевшая из Италии и подвязанная за хвостик, поддувается горячим воздухом; на лицах местных бородачей и оленей написано сходное выражение изумления. Быт Vadsø (а именно так называется городок) с тех пор сильно переменился, хотя витающая в воздухе сумасшедшинка (сильно резонировавшая, вероятно, с гипертрофированным самолюбием покорителей севера) дает о себе знать.
5. В пятнадцати километрах к северу расположен маленький полуостров Ekkerøy: все население – двадцать пять человек, одна (?) собака (о существовании которой известно лишь по деликатному погавкиванию: показаться путешественникам ей неловко) и тридцать тысяч чаек, которые высиживают здесь свое потомство. Бросив машину рядом с маленьким павильоном, в котором ради экономии объединены кафе, музей и кинозал на четыре места, где закольцован фильм о тревожном быте аборигенов, можно отправиться по одному из двух маршрутов: маленькому (2 км) или большому (7); второй объемлет весь периметр полуострова, а первый срезает углы. Шумное общежитие чаек завораживает: отвесная неровная скала усажена их гнездами с невообразимой плотностью; из них высовываются поросшие неопрятной шерстью младенцы, требующие кормежки; между ними, чудом не сталкиваясь в воздухе, суетятся родители, совершающие недлинные набеги к морю и возвращающиеся с добычей… узкая прибрежная полоска покрыта слоями чаячьего помета и трупиками невезучих птенцов, выпавших или выброшенных со скалы – все это (кроме погибших) непрерывно пищит, кричит, скрежещет и со свистом рассекает воздух. Нетихая гармония здешних мест была несколько десятков птичьих поколений назад сильно нарушена: в годы войны на острове располагалась артиллерийская батарея немцев. В центре острова из серого бетона выстроено многоугольное укрытие, по бокам которого проложены каменные дуги, чтобы пушки могли поводить своими жалами в разные стороны; у входа в одно из укрытий лежит кость берцового вида – явно овечья, но все равно внушительная. Строили все это дело бедолаги-военнопленные, жившие в бараках, фундаменты которых различимы у западного края острова. Цепкая растительность постепенно занимает эти бастионы, но такими темпами работы ей лет на триста.
6. По мере движения к северу и без того неизобильный растительный мир постепенно избавляется от излишеств. Последние деревья исчезают километрах в двадцати севернее Вадсе; впервые это замечаешь на сельском кладбище, которое в отсутствие деревьев выглядит ровно как больничная палата, вдруг ушедшая под землю – только спинки кроватей – каменные вертикальные надгробия торчат из покрытой лишайниками почвы. По одну сторону дороги простирается холмистая каменная пустошь, покрытая желтоватой травкой с редкими оазисами приземистых кустов, по другую – Северный ледовитый океан, обнаживший в отливе свой серо-бурый водорослевый испод; по нему ходят чайки с надменным видом. Пейзаж оживлен небольшими группами овец, которые имеют холерическую привычку вдруг вскидываться и рысить через дорогу, отчего при приближении к ним поневоле ждешь подлости. Дома здесь часто красят в черный цвет – то ли чтобы воспользоваться недолгим солнцем для обогрева, то ли из байронических соображений. Дорога, петляя, приводит к дыре в земле, в которую ныряешь, как Алиса в кроличью нору – и через три километра узкого и дурно освещенного туннеля выныриваешь в центре арктического городка Vardø.
7. На плане он похож на бабочку, присевшую отдохнуть перед трансполярным перелетом, но на этом жизнерадостный ассоциативный ряд заканчивается. Климат здесь кошмарен, а нравы суровы: городские летописи с дотошным мазохизмом повествуют о происходивших в этих краях охотах на ведьм, в результате которых изрядная доля женского населения (и без того невеликого) принимала мученическую огненную смерть: модель костра из подобранных со скандинавской тщательностью прутиков составляет главную инсталляцию местного музея – рядом с ней, повешенная на цепях, парит жертвенная фигура в балахоне. На дальней оконечности острова расположена компактная крепость, вся изнутри уставленная разнообразными пушками с предусмотрительно заткнутыми дулами. Выглядит она точь-в-точь как (в воображении) белогорская, отчего литературоцентричная память услужливо расставляет персонажей – здесь живет Швабрин, на этом плацу строится команда, вот дом коменданта… таковой и правда есть, а перед ним растет особая гордость краеведов – две живые рябинки, единственные деревья на острове. Осенью их укутывают, а с оттепелью разоблачают и к июлю они успевают скопить немного зеленой листвы. Невеликий перечень достопримечательностей завершает рыбный ресторан, меню которого зависит от утреннего улова: в день нашего визита давалась треска и рыба-волк, приготовленные практически безупречно.
8. Полярным днем путешественники ничем не ограничены – северные достопримечательности, будучи по большей части нерукотворными, не имеют часов работы, а ближайшие сумерки наступят через месяц. Поэтому, выехав вечером из Вардо, поворачиваем не в сторону условного дома, а к очередной деревушке (Hamningberg), символизирующей конец географии. До нее километров пятьдесят извилистого проселка, поэтому собираемся проехать немного вдоль берега фьорда, а затем развернуться, но вскоре въезжаем в такое удивительное место, что все благие намерения немедленно вылетают из головы. Представьте себе лист оконного стекла, с силой брошенный на бетонный пол, потом мысленно сделайте стекло черным и увеличьте все в тысячу раз – только при помощи этого тяжеловесного умственного упражнения можно вообразить зрелище, открывшееся нашему взору. Остроугольные пласты угольно-черных высоких скал почти ровными рядами следуют друг за другом под небольшим углом к океану и так на протяжении нескольких десятков километров. Мощь бушевавших здесь тектонических катаклизмов ощущается не зрением и сознанием, а какими-то атавистическими участками мозга – так, вероятно, чувствует себя муравей, проползая через машину, сплющенную в автокатастрофе. Место абсолютно безжизненное – за два часа, проведенных там, нам встретились едва ли три автомобиля, с каждым из которых, впрочем, пришлось мучительно разъезжаться – дорога на одну полосу с карманами для упражнений во взаимной вежливости. Этот дантовский путь увенчан скорбной деревушкой на берегу: несколько домиков, церковь, ревущий прибой и бетонные развалины минувшей войны. Обратная дорога проходит в усталой задумчивости, а на другой день пора возвращаться в Финляндию.
9. Сказать про любую из соединяющих Финляндию и Норвегию дорог, что она красива, будет трюизмом, ибо все они живописны до крайности: между 71 и 68 параллелями иных не бывает. Поэтому говорить можно только о вариантах пейзажа: мы выбрали величественную E6 – это более чем тысячекилометровая дорога, проходящая через всю северную Норвегию и удостоенная единственного в своем роде одноименного фотоальбома: часть своего извилистого пути она проходит вдоль финской границы. Как это часто бывает на севере, физической границей между странами является река: бурная, полноводная Tana с многочисленными песчаными отмелями, которые хочется назвать полузабытым словом «плес». После безжизненных просторов Арктики на здешней бурной растительности отдыхает глаз, благо с обеих сторон реки вздымаются холмы, поросшие частым лесом. В местечке Karasjok, близ крупного саамского центра, мы давно облюбовали небольшое придорожное кафе, где повар, как две капли воды похожий на одного профессора филологии, жарит гамбургеры выдающейся вкусноты. В ожидании заказа впервые за неделю услышали звуки божественной речи: «п**дец», – внятно сказал один из вошедших за нами джентльменов другому: выглянув в окно, я увидел, что на парковке остывают два грозного вида мотоцикла с карельскими номерами.
10. ………………………………………………………….. …………… ………………….. …………………… …………………….. ….. …………….. лисята! …………… ………………….. ……………………… ……… …………………………… ……………. ……….. ………………….. …………….. ……………….. ……………

(в следующих выпусках: Неделя без интернета. – Дикие животные. – Шестеро в тачке, не считая собаки. – «Крути! вытаскивай!». – Правда о спиннер-бейте. Последний олень).