Hoochecoocheman. Самое мистическое озеро Русского Севера

Мой первый пеший маршрут по просторам Кольского полуострова, пролегал к самому таинственному и загадочному месту Ловозёрских тундр – Сейдозеру.  Коренные жители этих мест – саамы, издревле отмечали подобные труднодоступные места, придавая им статус священных.
Название озера происходит от слова “сейд” – так саамы называли огромные валуны на “каменных ножках”, в которых, по их поверьям, живут души умерших шаманов. Таким камням поклонялись, приносили жертвы и использовали в древних языческих обрядах. Поэтому перевести слово “сейд” можно не только как “святой”, но и как “колдун”.
Укрытое горным массивом Ловозёрских тундр, живописное Сёйдозеро – главный герой многочисленных легенд, поверий и слухов, дошедших до нас не только из глубины веков, но и после экспедиций НКВД и немецкой Ананербе.
Однако в первую очередь меня поразила удивительная природа тех мест. Каждый день Сейдозеро казалось мне совсем другим, меняя краски и настроение, но оставаясь таким же прекрасным, как и в день нашего знакомства:

тихая заводь на западном берегу
Continue reading Hoochecoocheman. Самое мистическое озеро Русского Севера

Hoochecoocheman. Сейдозеро: Заполярный символ Принципа Порядка

Умудрённые опытом и сединами, ортодоксальные филологи уверены в том, что происхождение большинства европейских языков берёт своё начало от латинского или греческого. Однако при этом не ясно как такой сильный и развитый язык как русский, мог произойти от греческого, в котором меньшее количество букв, не говоря уже об упрощённой грамматике? Теория о рождении русского языка в солнечной Элладе, осложняется ещё и тем, что вопрос, как “варвары” смогли улучшить “цивилизованный” греческий, до сих пор остаётся открытым. Ведь примитивное общество может только упростить язык, обходясь намного меньшим количеством как слов, так и букв. При всём при этом фактор заимствования нами иностранных наименований, без сомнения имеет место быть, однако, вряд-ли его можно считать основопологающим.

В этом ракурсе особый интерес представляет Велесова книга, в которой чёрным по белому написано, что эллины позаимствовали свой алфавит у русских, а основная часть наших слов, как и слов индоевропейской языковой семьи, происходит от исчезнувшего древнерусского языка.

Отсюда с введением в экспериментальную филологию покончено. Потому как по мнению некоторых историков “исчезнувший древнерусский язык” ничто иное, как праязык всего человечества, на котором разговаривали более десяти тысяч лет назад наши прапредки – гиперборейцы.


(редкое явление: радуга над Сейдозером)

Continue reading Hoochecoocheman. Сейдозеро: Заполярный символ Принципа Порядка

Hoochecoocheman. Сейдозеро – жемчужина Подсолнечного царства

Как-то раз после обеда, размышляя о симметрии между металлургией и деторождением, я был тактично прерван московским фотографом, эпикурейцем, гедонистом и неодиогеном тов. matvein от которого получил приглашение в мини-фото экспедицию на Сейдозеро – редкий по красоте водоём, овеяный страшными тайнами гиперборейцев.
Неименуемым успехом анабасиса я проникся когда нас приняла пилиция в день покупки железнодорожных билетов Москва-Оленегорск. По древним верованиям саамов: дурной знак в дорогу – лучшая примета.
Кстати, Подсолнечным царством, в которое я засобирался, издревле именуют Русский север, где бывает только полярная ночь и аналогичный по продолжительности день. Одним словом не успели мы и глазом моргнуть, как по мановению РЖД оказались в славном граде Оленегорске что в Мурманской области, за Полярным кругом.

Автобус до посёлка Ревда (в переводе с саамского “яма”) и такси до рудника с гималайским прозвищем – Карнасурта, сделали своё дело. Вскоре мы остались один на один с рюкзаками и не очень заметной тропой через перевал Эльморайок:


Continue reading Hoochecoocheman. Сейдозеро – жемчужина Подсолнечного царства

Hoochecoocheman. Автономный Округ Восходящего Солнца (часть III)

01

Переночевав на окраине Анадыря на вершине Верблюжей сопке в палатке, которую с трудом удалось поставить – ветер бушевал и ревел как МиГ-29 на форсаже (как тут не вспомнить бедняжку Элли из Канзаса), рано утром я выдвинулся в сторону сопки Михаила. Именно на ней уже третий день только моего пребывания на Чукотке горела свалка, чадя ужасными запахами бытовых отходов. Впрочем, западный ветер избавлял Анадырь от “всех ароматов Франции”, унося их в тундру.
Continue reading Hoochecoocheman. Автономный Округ Восходящего Солнца (часть III)

Алексей Соколов. Восхищение, часть 2

Деревня
Проснулся Федор от солнца. Голым ногам было зябко: из щели между дверью и косяком тянуло прохладой. Федор оделся, не вылезая из койки. Упруго вскочил, отжал пальцем книзу резинку и выглянул. Поезд стоял на крохотной сельской станции.
Федор вышел наружу, нырнув, как в холодную воду, в воздух летнего утра. Чтобы размяться, прошелся перед вагончиком. Вагончик когда-то был выкрашен в хаки, но стал почти серым. Доски растрескались, краска выцвела, облупилась. Разбросанные здесь и там по платформе, лежали болты, рукавицы и ветошь. В деревне была тишина; лишь на столбе у платформы цвикала птичка. Вдали слабо дымила трубой станционная будка. За ней было поле, обрамленное лесом, и клочьями, расползаясь, висел туман.
Вернувшись в вагончик, Федор сел на кровать и вытянул между ногами коробку. Достал банку фасоли, бутылку воды, перебрался за стол.
Допив до конца бутылку, он сунул ее в карман, запер дверь на брусок и спрыгнул с платформы. Из безлюдья вышла собака – зевая, чесалась у ног. Федор побрел по путям прочь от станции. Дома вдоль дороги сплошь были заброшены. Автокран с беременной кошкой под ним, лежа в канаве, показывал стрелой на главную улицу. Федор свернул туда и зашагал, широко размахивая руками. Вскрикнул петух. Загудели в траве насекомые.
Деревня-2
– Стой, – сказал кто-то.
Федор поднял глаза. Опрятный старик с двустволкой наперевес привалился к забору и строго смотрел на пришельца. Руки тряслись, и двустволка плясала.
– Ты чей такой будешь?
– Батрачу, – спокойно ответил Федор. – Дрова нарубить?
– Ишь, какой понимающий, – дернул двустволкой старик. – А за сколько?
– А за пятьсот. Дров-то полно.
– Ишь, пронзительный. Заходи, поработай, – старик копнул дулами землю, прошел вдоль забора к калитке, открыл, пропустил вперед Федора.
Дом был добротно и просто срублен из темно-коричневых бревен. Дощатый помост, по которому шли до крыльца, тонул в малиннике. Старик провел Федора за угол, где у сарая кучкой лежали неколотые кругляки. На улице возвышалась внушительно груда таких же. Старик показал на них:
– Эти сначала вот к этим, сюда. Убрать с улицы. А потом уж колоть.
На планке штакетника Федор нашел рукавицы и до полудня возился, кидая через забор кругляки полегче, закатывая по земле неподъемные пни. Кругляки звонко стукались, падая в кучу. Кроме выстрелов и нытья насекомых, в деревне не слышалось ничего. Пугало в огороде напротив концом прямой палки целилось в небо. Другой конец обрубком руки намекал на землю. С небесного – он торчал семафором – обрубка свешивались на веревках консервные банки.
Из-под дров показалась примятая, вся в опилках с кусками коры и коросты трава. Федор снял рукавицы, прошел за сарай, к ржавой бочке в тени, где к стене был прибит кусок зеркала и висел умывальник над тазом. В бочке плавали лепестки полевых цветов, комары, листья, пыль и заросшая тиной огромная гайка на проводе с крыши. Возле зеркала в рытвине жестяной полки лежала игрушка: медведь у развилки, с которой на поперечине свисали деревянные колокола. К медведю шли нити; когда под помостом болтался сосновый шар – медведь тупо и яростно начинал бить в набат.
Поставив медведя обратно, Федор умылся. Сходил до калитки, поел без разбора последней в этом году малины. Вышел на улицу, огляделся. Во рту был привкус сухого сена. Кошка приластилась к раскаленным ногам, замурлыкала, отошла и потерлась о доски забора под ящиком, откуда торчал уголок письма.
– Ты чего там забыл?
Позвякивая пустым ведром, из малинника вылез старик, протянул ведро Федору:
– На, сходи за водой.
– Вам письмо, – сказал Федор.
Старик пожевал губами; скрипнул дверцей, достал конверт. Прочитал, поднял голову, пожевал, покачал головой, побрел в дом, хлопнул дверью.
Федор с прохладным ведром на локте, озираясь, прошелся по улице, скоро нашел колонку, наполнил ведро и вернулся. В дом заходить он не стал: пристроил ведро на крыльце и отправился на работу.
Раздевшись до пояса, он застучал топором, и откуда-то сухо ответила бензопила. Федор мерно колол, а пила отзывалась хриплой сиреной – как будто в тумане ревел пароход.
В доме
Старик вышел из дома. Жуя, посмотрел, как работает Федор, сказал:
– Есть не хочешь?
В доме было промозгло. На столе без скатерти стояла большая кастрюля. Старик разливал суп по мискам. Часы тикали оглушительно. Некоторое время хлебали в молчании.
Старик шевельнул, словно дохлое насекомое, вилкой письмо:
– Померла тут одна.
Федор поднял вопросительно брови.
– Была у меня. Библиотекарша. Я тогда мимо ходил, забегал туда часто погреться. Она и запала с тоски. Ведь какой у них, в библиотеке, мужик?
– Нет их там, – сказал Федор.
За стеклом, в верхней части окна, свисала рыбьим хвостом непонятная тряпочка – до сих пор неподвижно – и вдруг шевельнулась. По малине волнами прошелся ветер. Суп был с макаронами, крупной картошкой и дряблым, разваренным луком. Федор выхлебал миску, спросил добавки.
– Пишет теперь, за нее, разумеется: ехать, мол, надо. Шкафы разгребать. Гора книг от нее осталась. На кой?..
Федор ел. Голова старика тряслась: поначалу согласно с часами, затем мельче, быстрее, затем как придется.
– Куда я поеду с такими руками? Какие шкафы?..
– Мне пора, – сказал Федор. – Я не закончил… я только на триста рублей нарубил. Побегу, а то дом мой уедет.
Старик бросил чашку на блюдце, прошаркал в угол, выдвинул ящик, достал три бумажки:
– А у нас ведь все есть. Лишь людей почти нет. Только церковь возводят: черные, дикие, непонятно лопочут. Я когда-то с такими служил, они были хорошие, лучше нас. А теперь почернели совсем.
– Очень сильное солнце, – сказал, беря деньги, Федор.
– И что же мне делать? – спросил вдруг старик. – Промахнусь. Ишь, трясутся, – старик сел на стул. – Шкафы, тоже мне. Притащил тут письмо… Забирай свои деньги.
– Знал, что пустишь, – сказал Федор, вставая.
– Пошел, уходи, – сказал резко старик.
С порога Федор все-таки обернулся. Старик сидел за столом в самом углу, упираясь локтем в стекло, спиной – в стену. На столе стояли вразброс щербатые чашки, солонка, кастрюли и миски. Старик целился в Федора из ружья.
Колонка

По верхушкам сосен неслись клочковатые облака, и мяукала кошка возле колонки. Федор нажал на рычаг, по доскам ударил упругий столб и растекся в пыли. Федор напился. Ледяная струя хлестала его по губам. Он вернулся на станцию. Поезд стоял на месте. Федор взобрался к себе. Внутри вагончика пахло горячим деревом. Федор присел к столу, поставил на кулаки подбородок и просидел неподвижно, глядя в окно, как собака копается в придорожном гравии, пока поезд не свистнул, не дернулся и не поехал, перебирая стыки, мимо запасных, пустых и длинных, как взлетная полоса, путей, привокзальной площадки с навечно закрытым ларьком, разомлевшей от предвечерней жары дежурной, мимо костра на помойке, пожарища, рощицы и сарая, совсем одинокого с краю. Начался лес. Облака слиплись в тучи, но в них еще были просветы, и станция, вынырнув из-за леса хлопком, словно встречный состав, была пегой от их теней. По разбитой дороге вдоль подъездных путей бежал грузовик, весь заляпанный грязью: сначала с поездом наравне, а потом обогнал.
Остановился состав надолго: спрыгнув с платформы, Федор заметил, как отцепляется и уезжает «родной» тепловоз. На первом пути отдыхал пассажирский. Обогнув его сзади, Федор увидел вдали вокзал и неспешно пошел туда.
Вокзал был кирпичной серой коробкой. На перроне стояла машина – «буханка» с открытыми задними дверцами, откуда размашисто торговали лапшой и консервами. Вереницей тянулись бабушки с трехлитровками: люди с поезда, прохаживаясь вдоль вагонов, приценивались к чернике. Возле вокзала торчал, зарастая травой, фундамент какого-то дома. Через дорогу на веревке сушилось белье. Единственный выход на перрон оказался закрытым. Темно-серая туча закрыла все небо, послышался рокот. «Скорее под крышу», – озабоченно проговорили рядом.
По другую сторону станции был магазин, а за ним – деревянная, свежесрубленная часовня. Внутри пахло стружками, воском и воздухом с улицы. Возле лавки стояли двое: молодой человек в знакомой Федору куртке и девушка. Юноша горбился и молчал. Девушка спрашивала свечницу:
– …И что же нам делать?
– Не знаю, – задумчиво отвечала свечница. – Право же… – Взгляд ее мельком упал на Федора, и глаза прояснились. – А впрочем… Попробуйте так…
Не дослушав, Федор пошел на крыльцо.
Рыкнула туча, и дернул деревья ветер, и дождь припечатал землю и все, что на ней, словно муху – ладонь. Бабки полезли за дождевиками, а люди смутились, отступая к вагонам. Перрон опустел.
– Ой, гляди… – прошептали у Федора за спиной.
– Полетели, – ответил спокойный голос.
Стуча сумкой по сутулой спине, под дождь первым выскочил юноша. Девушка побежала за ним. Ее белый платок сразу вымок. Федор не видел их лиц.
Поезд тронулся. Мимо часовни простучали хвостовые вагоны: бутылки, пакеты сока.
– Пора, закрываем, – свечница повесила на часовню замок.
Федор перешел под дождем пути, оглянулся: на перроне сидели рядком, словно грибы под пленкой, старушки, самые стойкие; мокло белье, и в бараке вокзала светилось окно.
У платформы с вагончиком стоял под зонтом человек, судя по всему – машинист. Федор полез на платформу. Человек просипел:
– Подожди.
Федор спрыгнул обратно. Машинист глянул вбок:
– Вот, возьми. Без довольного талисмана, говорят, не поедем, – он поспешно вложил в руку Федора мокрую пачку печенья, пошел вдоль состава, бросая быстрые взгляды налево, туда, где вокзал.
С волос капало. Брюки липли к ногам. Из-под койки Федор достал полено. В углу была печка, и он растопил ее. Закрыв дверцу, прижался носом к стеклу. Вдоль платформы шагал молодой человек в «желтухе». Поравнявшись с окном, он случайно поднял голову. Через мгновение в дверь постучали. Федор открыл.
– Я здесь чайник нес мимо… Ишь, льет. Федор, ты? – приглядевшись, сказал человек.
– Заходи, – сказал Федор.
Человек, тоже мокрый насквозь, поставил на стол большой чайник:
– У меня не работает плитка. Пошел греть к соседям, и как ливанет. Подожду, ты позволишь?
Он сел:
– Так, а что ты здесь делаешь? Служишь?
– Стою, – сказал Федор.
– Понятно. Есть поезда, и они постоянно пропускают вперед себя остальные, а пока ждут, успевают многое разглядеть…
Федор разорвал упаковку. Печенье промокло, словно его обмакнули в чай. Гость болтал:
– А я в будке сижу. Знать, дорос уже до маяка. Хочешь горячего?
– Наливай, – сказал Федор. – В детстве мне было порой любопытно: что же внутри этих будок?
Брать чайник пришедший не стал, а поднялся, прошелся, оглядываясь, по вагончику, встал в угол.
– И я прибивал, обустраивал, – гость гладил рейку в углу, говоря. – Рейка пахла сосной и была так упруга. Но я там живу, и поэтому растерял, так сказать, сладость того мгновения, когда выходишь на улицу, и ты снова сам по себе. Похоже на выход души из тела. И ты здесь живешь. Вот и печка. Уютно.
– Спасибо. Ты как?
Человек подошел к столу сзади Федора. Вытянув руку через плечо, разлил воду по кружкам. Потом сел:
– Не таков, какой был.
– Почему? В муках расстался с прежними убеждениями? Печенье возьми. Расползлось оно, правда.
Ветер стучал в стекло каплями. Пришедший задумчиво отхлебнул:
– Не расстался. Забыл. Время приводит к юродству всех. Даже тех, кому не дано. А твой поезд когда поедет?
– Не знаю, – ответил Федор.
– И мне не известно. Хоть знаешь, куда?
– Без понятия.
– Повезло тебе. Что же, до будки дойду, может, дам тебе оттуда зеленую улицу. Мне там нечего делать: побочная ветка. Изречения, разве что, сочинять. И вываливать их потом на первого встречного. Помнишь?..
– Да. Смутно. И вовсе не то.
Чайник допили в молчании. Торговки одна за другой повернули головы и вскочили. Их накрыл тепловоз. Побежали вагоны: желтые коридоры, матрацы, подушки, руки, стаканы и майки.
Станция
– Пошевели-ка дрова. У тебя все по-прежнему? Вряд ли.
– Не знаю я, Саша.
– Следишь за собой?
– Не слежу.
– А ты ведь увозишь меня.
Поезд тронулся и пополз. Гость вскочил, схватил чайник:
– Бегу. Рад был встрече. А ты не следи: судят за то, что тебе не свойственно. Именно в этом, чуждом тебе, и теряешься, куча ошибок, согласен? Именно это ты не способен скрывать. Вспоминай. Хорошо посидели.
Пришелец пожал руку Федору, повисел, выжидая, сбоку платформы, и спрыгнул в мокрую муть.

Продолжение следует.

Алексей Соколов. Восхищение, часть 1

Паровоз

Е.С.

Через стекло ларька, среди бумажных сердец, медвежат, размалеванных, словно блудницы, мутных вазочек, пошлых открыток, цветочных горшков без отверстия на Федора теленком смотрела женщина. Она шевелила губами. Слова – если она действительно говорила – проглатывал общий галдеж. Человечек с острой бородкой, круглый, на тонких коротких ножках, одетых в серые брючки со стрелками, рылся в мешке на соседней скамье, оправлял куцый свитер и трогал, словно нарост, узел галстука под клетчатым воротом.
Затвердив товар наизусть, Федор переключился на ящики, сваленные под прилавком, и выучил надписи. Потом повернулся к окну на перрон, где как раз проползал сине-белый состав из тележек с коробками почты и тюками белья. Трактор притащил на хвосте суетливые сумерки: когда Федор вернулся взглядом в зал ожидания, свет стал теплее, народ засновал, как обретший второе дыхание, женщина яростно подметала глазами газету. За спиной женщины была лента, которой обычно обносят взрывоопасный предмет. Вдоль ленты квадратом стояли черные стулья. С потолка над всем этим свисала в розетках лепнины гнилая дранка. Continue reading Алексей Соколов. Восхищение, часть 1

Алексей Соколов. Кемь

В тот день Максим размышлял о волнах.
Отец его переехал сюда спасаться лет десять назад. Он женился на немного юродивой девушке и отгородился женой от мира. Жили они на втором этаже барачного дома. Когда появился на свет Максим, стена между миром и папой еще подросла; тот будто заснул под двумя одеялами. В доме всегда пахло рыбой, и мать с отцом плавали по нему, словно рыбы. Continue reading Алексей Соколов. Кемь